В. Букур. Обиталище I ХОБОТОЕД разгорячился: его крепкие белые зубы залязгали, жилистые руки с треском разломили берцо лося. После этого он сразу успокоился и в задумчивости вытер пальцы о меховую накидку. — Нам нельзя уходить из пещеры, — прохрипел он. — В ней жили наши отцы, и отцы отцов, и отцы отцов отцов... — И так далее, — подхватил Создающий. Хоботоед недоверчиво посмотрел на него. — Я убил девять мамонтов, — сказал он на всякий случай. — Я съел девять почетных хоботов. — Так! — закричали все сидящие вокруг костра. А маленький с выпуклым животиком голый ребенок, не имеющий даже имени, с обожанием посмотрел на Хоботоеда, потом вскочил, подбежал к Создающему и сделал неприличный-приличный жест уничтожения-возрождения. Создающий не обиделся: ведь не имеющий имени еще не человек. Он только осторожно отвесил детенышу подзатыльник. По правде говоря, Хоботоед убил пять мамонтов. И даже не сам Хоботоед, а вместе с родом. Но ведь это все равно. Каждый человек — это род. И весь род — это один человек. И в пяти нет правды. Самая сильная правда там, где три, девять, двенадцать. Поэтому Создающий усмехнулся, встал от Брата Солнца, весело прыскающего вокруг искрами, и пошел в Святилище — внутреннюю пещеру. Там было темно, пахло несвежим воздухом. Сзади — это знал Создающий — тускло мигал входной лаз из первой пещеры — Обиталища. Там сидели все члены рода. Свет Брата Солнца, вырвавшись из родного гнезда, умирал без пищи в извивах каменистого прохода. Создающему стало жалко его. «Но свет впитался в землю, земля может родить все, она родит и огонь», — напомнил он себе и успокоился. «Хотя... Брат Солнца не так силен, его мужская светлая сила часто умирает в недрах Земли-матери. Поэтому-то дети имеют большие животы и кривые ноги, ведь старики и дети почти не выходят из пещеры». Светлячки там и тут мерцали в Святилище. В Обиталище их почти нет — растаптывают всех, слишком тесно стало людям... Создающий по запаху догадался, что после лося стали жарить козу. «То ли дело он — Солнце! — думал Создающий. — Щедро заласкивает он землю, и мощи его хватает через край, он оживляет охотников и матерей, расправляет им спины, красит тела своим здоровым темным цветом. Пока весь род не выйдет, не родится из пещеры, он будет похож на недоношенного...». Что-то заслонило вход во внешнюю пещеру — Обиталище. Сопя влез Хоботоед, подошел и встал рядом. — Ты, Создающий, не можешь обижаться, — зарокотал он, и пещера наполнилась выпуклым гулом. — От тебя зависит многое, и положи это себе в голову. Хоботоед смущенно похлопал Создающего по шее. Они стояли молча рядом — дети тотема, имени которого нельзя произносить, — как и все, родичи; и Создающий знал, что на стенах этой пещеры бежали олени, падали грудой вкусного мяса носороги и кабаны. Также здесь был девятикратно нарисован Хоботоед с родичами, поражающими мамонта. Знали все: все, что видишь, — это есть настоящее. Если заснешь и видишь пещерного медведя, роняющего в бешенстве длинные пенистые тяжи слюны, — это настоящее. Если, сидя возле гудящего Брата Солнца, закроешь глаза, сделаешь усилие и увидишь себя убивающим тура — это настоящее, значит, это уже было и еще раз будет. Создающий делает так, что у него все получается настоящее, чем у всех. Он берет кровавокрас- ную глину — кровь Земли-матери, берет перегоревший уголь и еще желтую глину, и еще голубые камни ядовито-голубого вкуса. Все это он смешивает с жиром и воском диких пчел (пчелы, конечно, обижаются, но на то и Создающий, чтобы со всеми ладить и договариваться). Потом он кладет эти смеси на стены Святилища — и получаются звери. Их не было — и вот они есть. Значит, их будет много. А если нарисовать их с копьем в животе, и чтобы вываливались, кипя, красно-синие внутренности, тогда совсем удачно можно будет второй раз убить зверя. Такие мысли появились у Хоботоеда, и он вдруг озабоченно наморщил лицо. — Послушай, родич, ты не будешь делать на пещерных стенах всех зверей — убитых? — Почему к тебе пришло опасение, съевший девять хоботов? И они оба увидели, как тихо пришло опасение, поскреже-тывая о неровный пол пещеры, и бесшумно вползло в сердце могучего охотника. — Если ты убьешь всех зверей своими желтыми и красными глинами, и голубыми камнями, то что же делать охотникам? Я просто буду умирать от скучной жизни. — Ты не умрешь от скучной жизни, великий Хоботоед. Ты умрешь в могучей схватке с мамонтом, — утешил его Создающий. Охотник был польщен. Но тут же он просяще дотронулся до бороды Создающего: — Не надо нам уходить из пещеры. Если меня похоронят здесь, я еще могу родиться. Ведь пещера — это чрево земли. Оно каждый день рождает нас на охоту и собирание кореньев, а каждый вечер принимает обратно к себе. А твои кожи на мамонтовых бивнях — это не чрево. Там мы не будем каждый раз рождаться. Хоботоед хотел продолжать, но в его ноздри влетел запах готовой — изжаренной — козы. Запах звал: иди, воплощение родовой силы, и проглоти, съешь, перевари, сделай род еще сильнее. Раздели еду с Братом Солнца. Хоботоед, шумно ню- хая и пыхтя, повернулся ц полез опять в Обг 'ллище, из почтительности прикрывая зад волосатой мощной пятерней. Создающий посочувствовал ему, и в то же время ощутил гордость. Для того, чтобы не поддаваться вот так сразу духу пищи, который наполняет рот густой слюной, или духу соития, мучительно разламывающему бедра, нужно очень много учиться. Умению отгонять этих демонов Создающего долго учил другой Создающий, и не легко все это было, и не сразу стало получаться. Один Создающий передает другому Создающему свою силу и свои знания: управлять движением, укреплять мышцы и связки, крепить слух и зрение, пользоваться травами... Потому-то и может он то, что не может ни Хобото-ед, ни Быстрый Заяц, и что только отчасти доступно Ветро- Во-до-Ведунье: поворачиваться и уходить в самый разгар поедания печеного оленя и причащения к нему, от лета до лета не смотреть на женщину, проводя время то на горных лугах, то в Мировой пещере (еще и так называли Святилище), трудолюбиво прорисовывая контуры животных, вдыхая в них жизнь красками. Он верил и знал: пещера потому «Мировая», что он сделал в ней второй мир. Ярко-красное солнце и коричневых ма- монтов, голубую полосу реки с высоко шествующими в ней рыбами, и желтых антилоп. Все, что появлялось на стенах этого каменистого мира, мгновенно возникало там, за стенами пещеры. В это верили все родичи. Иначе зачем же было рисовать? Сейчас в Святилище было темно — входное отверстие цедило скудный багровый свет. На один удар сердца Создающему показалось, что он стоит под открытым небом: замерцали крошечные световые точки на небе, постепенно зажигаясь одна от другой, и вот вся пещера стала похожа на звездный свод. Но на самом деле это всего лишь горели маленькие червячки-светлячки — темные при животворном свете дня, если вынести их к солнцу. Сейчас же они весело мигали, не боясь соперничества Главнейшего огня. И Создающий еще больше убедился, что пещера есть Мировая пещера — второй мир с нарисованным охряным солнцем, с застоявшимся запахом плесени, с каменным небом, со стадами разноцветных животных по стенам. Значит, здесь гром и молния, день и ночь, ветры и пески, верх и низ, правое и левое. Создающий стоял, наслаждаясь чувством слияния этого мира и того. Он может все. Здесь буйвол — там буйвол, здесь копье — там копье, здесь... Вдруг новая мысль в виде обиталища из шкур и бивней налетела на него. Создающий вздрогнул и метнулся в жилую пещеру — обиталище. С удовольствием втянув запах десятков родственных тел, Создающий прошел в свой угол. Десятки жующих физиономий с добродушным и снисходительным интересом повернулись к нему. Конечно, Создающий может все, но часто ведет себя странно. Вот и сейчас началась всеобщая трапеза, а он встал, входит и выходит. Он мудрее всех, значит, он и безумнее всех, это ясно. Но все-таки забавно. Создающий почувствовал всеобщее нарастание веселья. Он сорвал с себя все шкуры, кинулся в кучу золы и вымазался, потом, содрогаясь своим низким колченогим телом, начал исполнять фигуры танца Рождения Всего. Мощный смех пронесся над родом, объединив их в одного человека; даже дозорные юноши прибежали снаружи, чтобы узнать, что случилось. Ветро-Водо-Ведунья начала бить ладонью о ладонь. Ее движение сказало всем, что нужно изображать прикосновение к Создающему. Некоторые, не довольствуясь этим, вскакивали, подбегали к танцующему и давали ему чувствительного тычка, передавая тем самым часть родовой энергии. Создающий морщился, но с благодарностью смотрел на помощников. Тем временем он закончил, танцуя, творить горы и леса, реки, рыб, звезды, луну, а также тотема, имя которого никто не произносил, людей, солнце. Его низкое крепкое тело заблестело от пота, борода разбилась на несколько сосуль. Руки отчаянно взметнулись, он пошел враскорячку — он изображал Рождение Пещеры. Что такое? Создающий скрестил руки и ноги — знак уничтожения. Все перестали хлопать. В затянутой сизым чадом пещере начала крепнуть тишина. Создающий уничтожил... пещеру? — Где же мы теперь будем жить? Создающий потерял силу! Его нужно возродить! — зазвучали среди молчания неуверенные голоса. , Неуверенность вошла и в Создающего, но он продолжал скрещивать руки и ноги. Он вспомнил, как возрождали его п^ ".щественника: танец вокруг распростертой, связанной фигуры... град камней... и спасительно-губительный взмах каменного топора... С той поры тот Создающий воскрес в нем. Он знает, что когда-нибудь придет пора возрождаться и ему, но не так скоро, правда? Поэтому он, танцуя, ухитрился сгрести руками свои рисовальные принадлежности и попятился к внутренней пещере — Святилищу. Там запрещалось любое применение силы. Все, как зачарованные, потянулись за ним, прихватив из костра головни. Когда все оказались в Святилище, Создающий бросил то, что держал в руках, в середину Мировой пещеры и продолжал Творение Всего. Теперь он создавал что-то такое, что раньше никогдане было на свете: руками показывал нечто длинное и кривое, ставил стоймя, а сверху покрывал чем-то плоским и гибким. После этого он волчком закружился на месте, этим показывая, что танец кончен и в то же время напоминая о вечном движении Центрального Огня. Упав, как бревно, навзничь, он замер. Тихо трещали и пели горящие ветви в руках сородичей: они стояли, закаменев, смутно догадываясь о том, что же создал Создающий. Движимые жалостью и сочувствием, они уже хотели приблизиться к нему, осторожно поднять и унести, чтобы предать благодетельному возрождению, как Создающий сделал глубокий вдох и встал. Реки пота пробороздили извили- стые ложа на его запыленном лице. — Я создаю... я творю... — забормотал он прерывающимся голосом. — Есть бивни мамонтов... Йсть гибкие стволы вязов... Есть... Создающий замолчал, опустился на колени и начал развязывать мешочки с красками, растертыми со священными веществами: жиром и кровью. Обмакивая в них пучки шерсти, он мазал по неровному, с густой сетью трещин, боку пещеры. Получалось: множество людей выходили к роще Иволг; они берут бивни и небольшие деревца, они покрывают их шкурами, они живут в этих кожаных пещерах. — Мы уже живем в этих кожаных пещерах, — объяснял Создающий, ловко водя пучком шерсти. — Поэтому нам нужно завтра же уходить из этой пещеры. Сколько мы живем в этой пещере? — спросил он у столпившихся кругом родичей. Раздались голоса: —-Семь... — Девять... —Двенадцать... — Нет, не три, не семь, не девять, не двенадцать. Мы здесь живем девятью девять лет, — протяжно сказал Создающий и мгновенно сам поверил в это число. — Наш род ~- большой человек, и чтобы родиться, ему нужно не девять месяцев, как отдельному человеку, и даже не девять лет. А девятью девять. Создающий нарисовал восемьдесят один цветущий вишневый куст, вытер об себя руки и повернулся к родичам. Он точно знал, что пришла пора появиться на свет из каменной матки Земли-матери. И поэтому все собравшиеся тоже мгновенно стали знать это через его молчание. Они повернулись и по одному стали проползать в жилую пещеру. О чем говорить, если событие уже произошло на стенах Святилища?! Осталась лишь половина дела: повторить его. Так они стали жить в роще Иволг. Но каждое лето, в день Самого Длинного Солнца, они покидали свои чумы и приходили сюда, чтобы вспомнить, что их род появился именно здесь — из этой зияющей дыры, которая стоит в центре мира и которая и есть, в общем-то, мир. II — Слушай, Менсон, — крикнул Витковскис, — ты нас очень долго задерживаешь. К тому же надоело драть глотку на таком расстоянии. Пути нас в дом! Гозул сплюнул: — Да что с ним валандаться! Подвести наркомет, установить на широкий сектор охвата — и бай-бай. Потом брать его голенькими руками и в психолечебницу. Почему-то Менсон это расслышал. Видно, у него был обратный мегафон — усиливал в обе стороны. — Но-но! — взревел его укрупненный аппаратом голос. — Никаких наркометов! Не успеете — просто взорву самого себя. Делайте свою программу переселения, а мне дайте прожить по-человечески остаток жизни — под крышей. — Что ж ты, Виктор, — сказал Витковскис Гозулу, — а еще курсы психологии кончил! Не ожидал этого от тебя. Он сердито отвернулся от помощника всем коротким тяжелым телом. Вот уже целый день они уговаривают Метыо Мен-сона выехать из последнего дома, оставшегося в Лимонном би-орайоне. Витковскис тоскливо окинул мысленным взглядом все сложное хозяйство подведомственного биорайона: тяжелые шестигранные пакеты семян древодомов, филигранную вязь управляемой корневой системы, генетические станции... Да еще взаимодействие с метеоработниками, с вакуум-энергетическими станциями, да еще Экологическая служба жалуется в Управление по расселению, да еще теперь Менсон. — Уходите, люди! — заорал мегафон Метыо Менсона. — Уходите, я ничего не хочу. Не хочу ветвистого потолка, не хочу робоживотных. Дайте мне пожить с дедовским холодильником и отцовским кондиционером. — Кстати, насчет холодильника, — сказал Гозул. — Не пора ли перекусить? И припекает. И пить хочется. Они сели в т нь кактодендрона — нового формалистического изощрения г 'нетиков, вынули из рюкзаков синтезаторы, лениво пульсирующие псевдоподиями, и набрали шифр продуктов путем наж,'.тия на нервные узлы. Гозул скаазал: — Моему скоро будет каюк — ну и синтезаторы отпочковы-вают нынче! Интересно, можно ли попросить помочь этот дурацкий кактус? Гозул был сторонником старого направления в генетике и все кактодендроны на свете недолюбливал. Кактодендрон слегка побурел — обиделся, но терпеливо снес подключение заряжающих присосок. Витковскис вздохнул и начал выковыривать из подрагивающего зева своего синтезатора янтарную смолистую массу, впрочем, вкусно пахнущую. Уныло жуя, он посматривал на серенький двухэтажный коттеджик. Плавные несимметричные обводы его говорили об увлеченгл Менсона антикварными теориями типа «дом — машина для жилища» Корбюзье. Потом, в такт жевательным движениям, мысли его перетекали на то бессмысленное положение, в котором он, начальник Лимонного биорайона, оказался. Все население — восемьдесят четыре миллиона — уже переселилось в древодома и подключилось к экокоммуналь-ным системам. И только дом Менсона угрюмо стоял среди ли-монно-желтой пустыни, не подпуская к себе никаких достижений биотехнической мысли конца двадцать первого века. А эти футурологи-астрологи! Витковскис ожесточился и не заметил, как стукнул синтезатор по вкусовому рецептору. Синтезатор вздрогнул и сжался, превратившись в тугой черный шар. Гозул, тяжело вздыхая, виновато покосился на Витков-скиса — он сам как раз терпел позор на глазах начальника: захотел пить и попросил у кактодендрона немного тканевой жидкости. Но бурое от прежней обиды растение ни за что почему-то не откликалось на новую просьбу. Гозул вынужден был просить питье из синтезатора начальника. В ответ Витковскис коснулся указательным пальцем бугристой колючей коры, послав кактусу импульс смирения, и снова вернулся к невеселым думам, никак не среагировав на восторженный клик своего заместителя: устьица на стволе дружелюбно распахнулись, и потек желтоватый прохладный сок с легким травянистым запахом. ' Успокоив свой синтезатор, Витковскис стал думать: Футуро-астрологи обещали гомерическое развитие техники, массовый исход в космос, кубокилометры вычислитель ных систем и еще много чего. Поэтому в середине двадцать первого века объединенное человечество только озадаченно хлопало ушами, наблюдая стремительное рождение и рост биотехнических наук. Биомобили и бйоЭВМ и прочее посыпались, как из рога изобилия... — Эй, Метыо, — крикнул Гозул, — хочешь есть— угостим. Менсон помолчал. Очевидно, для экстремального сторонника неживой культуры — «чистой» культуры, как они выражаются, — это было немалым оскорблением. Наконец его мегафон металлически загремел: — Сами питайтесь выделениями этих гнусных искусственных животных! А я поем консервов из старых запасов. Даже синтезаторы рассердились, Витковскис и Гозул сроч но принялись успокаивать их: похлопывать и поглаживать. Тут они оба впервые подумали о том, что долго здесь пробыть не смогут. Вон и кактодендрон уныло как-то обвис. Вот бы сгрести этого гнусного старого Менсона за его сальные волосы (хотя почему сальные? В его квартире есть ванна), выволочь из этого гнусного мертвого дома, сделанного из гнусных мертвых кирпичей, известки, стекла и... И старина Менсон зачахнет в роскошном зеленом древодоме, ветвистые стены которого так свободно пропускают свежий ветер, и только когда налетают плановые тайфуны, необходимые для перемешивания слоев воды и воздуха, стены, смыкаясь, становятся крепче любой брони... Этот старец, видно, специально предназначенный судьбой на то, чтобы досаждать начальнику Лимонного района, будет нагло умирать посреди всеобщего здоровья и расцвета управляемой живой материи, а Витковскис все это время будет мучить себя виноватыми думами. — Менсон! — крикнул он в отчаянии, — твой дом находится в центре биорайона. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что представляет собой огромный организм с зачатками разума, направленного на поддержание разнообразной жизни людей. На месте твоего коттеджа мы намеревались высеять координирующий мозг... Если он не появится в ближайшие две недели, биорайон начнет вырождаться, возникнут паразитные экосистемы. Менсон захихикал: — Вот и хорошо! Тогда вы будете строить нормальные, человеческие дома, а не жить во внутренностях выдуманных растений, которым это когда-нибудь надоест, и они вас всех пожрут. Витковскис слегка скривился: старик повторял штампы антибиотического движения. — Вот тупое животное, — пробормотал Гозул. — Может, я схожу за ним? Витковскис махнул короткой мускулистой ручкой: — Не бредь, Виктор. Странно слышать такое от доктора биосоциологии. Ты ведь сам мне можешь отлично растолковать, что любое физическое насилие в рамках неантагонистической системы резко увеличивает совокупную энтропию этой самой... Не договорив, он погрузился в угрюмую задумчивость, ковыряя босую подошву. Вообще пришло время описать, как были одеты начальник крупнейшего на континенте биорайона и его заместитель. Это не составит труда: набедренные повязки из регенерирующей ткани, только у одного белая, а у другого синяя, и сетчатые рубашки из тоненьких трубочек с такими же капюшонами. Только это были не рубашки, а системы для под- ключения к службам биорайона. — Метью, — начал Витковскис неторопливо и тихо (все равно его обратный мегафон уловит и усилит, а кроме того, у Менсона есть и ручной плазмометдля космонавтов — ухитрился сохранить как-то), — конфликт с тобой уникален. Гордись этим. Все люди по всей Земле уже переселились из-под крыш на просторы управляемой природы. И даже антибиотехники. Они ведь только после сытного ужина, приготовленного по- слушным синтезатором, любят повспоминать о дедовских городах, залитых не светом биолюминесценции, а якобы полноценным электричеством. Они с грустью говорят друг другу на своих собраниях о десятитысячных толпах на улицах, вспоминают о монолитной надежности этих... железобетонных зданий и ругательски ругают всю новую, формирующуюся на глазах биоцивилизацию. Вы все не можете привыкнуть, что дре-водом — живое, чувствующее образование, что его нужно просить дать тебе воды, полечить тебя или вырастить санузел, что все предметы обихода вокруг тебя — не предметы, а существа, обладающие чувством собственного достоинства. — Вот-вот, — перебил его Менсон, — любезная солонка, не будете ли вы столь добры отсыпать мне немного соли? Милый автомобильчик, соблаговолите повезти меня, да притом туда, куда мне нужно. — Не вижу смысла в словах «солонка», «автомобиль», — начал Гозул. — Не вижу здесь ничего смешного, Менсон, — сказал Витковскис беспомощно. Менсон металлически заорал: — Ты еще зеленый, как тебя, Гозул! Ты не помнишь ничего этого: прекрасные лакированные «роллс-ройсы» и скромные «фольксвагены», приземистые обтекаемые «волги», солидные нехвастливые «пежо» с серебряными буквами собственной марки... Но ты не виноват. В этом мире уже все свихнулись на всяких «био», и одним больше, одним меньше — ничего не значит. — А ты-то сам помнишь все, о чем говоришь? — спросил Витковскис. — Если прикинуть, то .твоя сознательная жизнь как раз совпала с началом биоинженерного периода. В мегафоне что-то задышливо забулькало. Серый дым с плывучими очертаниями безжизненно и тупо стоял перед начальником биорайона и его заместителем. — Вот как врежу сейчас плазмометом, — сдавленно разнеслось по всему пустому желтому, песчаному пространству. Как-тодендрон затрясся, начал жухнуть и сморщиваться. Сверху падал плотный солнечный свет. — Ну ладно, Метью, ладно, — примирительным тоном произнес Витковскис. «Этот иди... этот дурак (Витковскис старался думать ровно, незлобно) может угробить весь комплексный организм района своими отрицательными эмоциями. Только бы не допустить злокачественное эмоциональное отреагирова-ние системы. — Метью, имей в виду, любой случай насилия повышает социальную энтропию! — Что ж я, совсем тупой, что ли? Понимаю. Но если в этом доме жили и отцы, и отцы отцов, и отцы отцов отцов... — И так далее, — промолвил Гозул, подняв узкие, похожие на пилу плечи. Он сидел на корточках. Поскольку делать пока было нечего, заместитель играл в экосистему — собственным биополем активизировал почвенную биосеть и задал параметры. Витковскис чуть не сплюнул. Выпускник Делийского института биоинженерии — и играет, кк младенец. — Ви-и-ктор! — укоризненно протянул начальник. Гозул показал на разноцветные фигурки из биомассы, ко- торые копошились возле босых его ступней: — Просто хотелось промоделировать эту ситуацию. Между тем серая коробочка возле большого пальца левой ноги — это дом Менсона — задергалась, из нее повалил дым. Несколько черепашек — красных с желтыми полосами — бешено мотая съемными органами, приблизились к нему, Гозул, очевидно, хотел использовать их в качестве пожарных. В некотором отдалении рос крохотный колючий куст — Витковскис с трудом узнал в нем уменьшенную копию кактодендрона. Маленькие фигурки — одна белого цвета — Витковскис, другая синего — Гозул, семенили вокруг колючего куста, смешно подпрыгивая. Из серой коробочки полоснул ослепительно белый луч, и кактодендрончик с фигурками исчезли. Серая обтекаемая коробочка тоже исчезла в игрушечном фонтанчике взрыва. — Вот так уже шестой вариант, — смурно произнес Гозул, — выхода нет. А если просто ждать, что стрессовые параметры Метью Менсона будут монотонно расти, это приведет... — Оставьте меня в покое! — опять заорал невидимый Мен-сон. — Мне от вас ничего не нужно. Оставьте в покое меня. А до вашего супер-супер-биомозга мне нет дела. Сейте его в другом месте. Витковскис снова задумался. Гозул тронул его за плотное, похожее на тугой мяч плечо: — Пора подключаться на проверку района. Мне можно? — Район возбужден конфликтом. Давай я. Ты последишь, чтобы не было выходок со стороны этого дуба, хотя я и оскорбил благородное растение, называя этого старикашку дубом. — «А сам я не старикашка? Болтун!» Витковскис оборвал себя. Сосредоточившись, он послал затравочный протуберанец биополя вниз, сквозь землю. Сейчас кактодендрон обрадованно зашелестел, настраивая себя на трансляцию, а в воздухе начала твориться какая-то белесая паутина, концы которой закутывали тело Витковскиса в полупрозрачный кокон. Свободные концы призрачной паутины, растерянно пошарив в воздухе, наконец подключились, приросли к веткам кактодендрона. Сеть псевдонервных волокон была готова к трансляции. По мере подключения начальник биорайона чувствовал, как его тело растягивается по всей поверхности, становится зарослями древодомов с мерно и могуче шумящей листвой, тяжело дышащими фабриками питания, хранилищами семян и зародышей, ассенизационными кавернами... Все это радостно прильнуло к сознанию Витковскиса, черпая из него уверенность и умение приноравливаться друг к другу. Но тут начальник биорайона уловил подспудную тревогу всего суперорганизма — ведь впервые на его памяти управляющие существа так резко конфликтуют. И еще Витковскису не понравилось, что восьмой загон роботных не откликнулся. Это признаки шизоидации биорайона, проще говоря: расщепления на самостоятельные комплексы. В запущенных случаях комплексы будут распадаться на неуправляемые одичавшие виды, ни на что уже не годные... Восьмой загон ощущался как круглое тупое онемение на уровне восьмого правого ребра. Еще однообразно постреливало в шее — как раз здесь разыгрывался конфликт с Менсоном. Ну-ка, попробую с восьмым... Витковскис, шепча формулы сосредоточения, сконцентрировал внимание на восьмом правом ребре. Он представил, что онемение проходит, все ткани начинают чутко отзываться на нервные импульсы, бегущие к ним. Онемение уходило, значит, связь восстанавливается. Вдруг ярко и косо перед ним встала картина тревожно шевелящихся тел, неуклюже подпрыгивающих горнороющих, биой- болитов. Они все метались внутри восьмого загона. Привыкли видеть людей едиными, и этот патологический случай конфликта сбил их с размеренного ритма жизни. Слонокран налетел на Витковскиса и шарахнул в сторону. «Поскольку я не раздавлен, — сказали мысли начальника, — значит, я... В общем, это большая удача...» Откуда-то слабо донеслись вопли Менсона: «И сын здесь жил, пока я не потерял его в этом вонючем космосе! И жена умерла здесь! Сын, я, отец, дед! И так далее! Оставьте мне мой дом!» Напомнили о себе затекшие ноги, уперся в него внимательный взгляд Гозула — и опять он в восьмом загоне. Стараясь отвлечься от усилившейся рвущей боли в шее, он стал успокаивать возбуждение роботных. Бедняги все еще метались, но уже вели себя не столь бурно. Потом стали заметно смирнее, ощущая потоки дружелюбия, ласки, сочувствия, жалости. Витковскис почувствовал себя пустым и тупым, как всегда после проверки, да еще осложненной вот таким ЧП. Нет, срочно, срочно нужно высевать большой координирующий мозг... Боль в шее вдруг подскочила, взбесилась и с воем бросилась сразу в затылок и в правую руку. Не обошлось! Менсон! Витковскис торопливо и неряшливо подключился к какой-то птичке, кажется, гаичке, порхающей над домом Менсона, и увидел сверху: широкий плазменный луч беспорядочно мечется, в стекло выравнивая желтый песок. Эх, Виктор Гозул! Седьмой вариант — с инициативой Менсона — ты так и не проиграл. Вот серый дом, похожий с этой высоты на уродливую серую раковину, вот кактодендрон с маленькой синей, суетливо бегающей фигуркой и расслабленно сидящей белой — похожей на кокон. Менсон выстрелил гораздо выше их голов — ясно, что он собирался просто... неизвестно, что он собирался. Во всяком случае, биомасса отреагировала однозначно — вот между домом и людьми уже слепо лезут во все стороны выпучивающиеся бесформенные зеленоватое курганы. Они содрогаются, шкворчат под ударами голубоватого луча. Значит, Менсон не выдержал! Ну как тут выдержишь, если в руке у тебя плаз-мострел! Биорайон ответил естественной защитной реакцией для человека. Но как ему тоскливо! Как больно! Теперь нужно расхлебывать. Злиться на Менсона не смей — это будет дополнительной нагрузкой для биорайона. Включаюсь в себя, — подумал Витковскис, — а то Виктор наломает дров, и район будет непоправимо психически травмирован. Он включился в себя, отряхнул ненужную паутину с плеч и рук, и бедное занемевшее тело его повалилось набок, стало жаловаться и дергаться. После осмотра всегда полагается два часа полнейшего покоя, ну да ладно, потом, а сейчас — включение третьей спасательной программы! Нужно быстренько освободить район от стрессовой ситуации — раз! Прекратить бесконтрольный рост защищающей их биомассы — два! Он успел крикнуть: «Метью, можешь уже не стараться — мы уходим», и программа начала действовать и в гулко провялившейся земной поверхности Витковскис увидел вечернее тусклое ьебо. Оно было ограничено неровными краями ямы, образовавшейся на том месте, где восемь часов провели вместе с кактодендро-ном Витковскис и Гозул. Края провала начали зарастать, но темнее не стало: засветились специально приготовленные огневые грибы, образуя причудливые собрания ярких точек. В этом свете лицо Гозула стало еще бледнее, худее, проступили чер-вильные глубокие тени. — Что же теперь? — спросил он. — Как быть с биорайоном? Он теперь свихнется. Витковскис кисло скривил губы, но все-таки промолчал. Ясно, что биомозг придется высевать в другом, менее удобном месте, а кусок пустыни с домом Менсона сейчас изолируется от мира бесшумно размножающимися безводными кремнекорал-лами. И дело совсем не в биорайоне — в конце концов успокое- ние его Витковскис берет на себя... Он представил себе Менсона — маленького человечка с дряблыми мешочками щек, с незарастающей язвой (упрямо не желает применять живые препараты для ее лечения). Он отныне будет жить в своей шкатулке в окружении бесстыдно раздетой пустыни с тяжелым текучим зноем и смутно виднеющимися вдали непроходимыми коричневыми зарослями кремнекри-сталлов. Пищу ему будут сбрасывать с биопланов — консервы, хлеб, вино и другую старинную еду. Менсон пообедает или поужинает, потом сядет перед стерео и будет смотреть, как ведутся исследования в Институте неуглеродных биологии, или серию передач о новом разумном виде. И будет ему смутно, а во рту — невкусно от язвы. — Перестань бледнеть, Виктор, — строго сказал Витковскис. — Лучше сделай для нас всех туннель. Я что-то не в себе. Наверное, придется все-таки лечь в регенаторий. ' Виктор Гозул подошел к мерцающей живой стене, сосредоточился и очертил рукой большой круг. Круг тотчас начал проваливаться в глубь стены, образуя за собой трепещущую трубку длиной в шесть с половиной километров — до ближайшей древодиспетчерской. Витковскису не хотелось никуда идти, но уж стыдно не пробежать шесть верст — даже для больного. — И что за времена пошли, — проворчал он. — Ведь были же такие, когда человек со всей моей радостью справлял новоселье — ему только дай. Внутренне покряхтев, Витковскис вскочил, махнув на ходу рукой кактодендрону, чтобы не отставал, и они не торопясь потянулись друг за другом — впереди Гозул, в середине Витковскис, сзади, стараясь побыстрее перебирать косолапыми корнями — огромный колючий сельдерей. В ста пятидесяти метрах над ними маленький серый человечек, потряхивая свисающими щечками, сел, положил плаз-мострел на колени и начал варить кашу, морщась от разрядов боли под ложечкой. Потом он включил стерео — шла передача из цикла «Создание биосфер на планетах без газовых оболочек». Ill Стор-Делатель решил отдохнуть. Работа над пятой Вселенной отняла у него все силы. Он сообщил об этом своим товарищам-Делателям, и они охотно отпустили его. Стор-Делатель выбрал для отдыха Правселенную. Отсюда разумное семя начало расти по всему миру, а когда заполнило его — сделало для своего дальнейшего рассеивания другие миры. Вместе со Стором в гиперпереходном аппарате был Змиург — Друг и ученик. Он плавал в жидкой малиновой магме, свернувшись калачиком, изредка в задумчивости пошевеливая хвостом. Стор-Делатель из вежливости тоже принял похожую форму. Змиург выдохнул струю раскаленного вещества, сказал с завистью: — Сколько преимуществ передо мной! — Не впадай, друг, в тоску. Сейчас ты будешь стонать, что не умеешь раздваиваться, создавать новые метрики пространства, и прочее, и прочее. Лучше вспомни, что вы были задуманы нами всего 10' лет назад, и стали полностью разумными и того недавнее — 10' лет. Змиург мгновенно успокоился и только пообещал коротко: — Научусь. «Ценных разумных мы сотворили, — с гордостью подумал Стор-Делатель. — Такая пл-стичность. А нас никто не проектировал, приходилось все вслепую пробовать, — понурился он, но вовремя спохватился. — Вот оно, прошлое, хватает, проклятое, внутренним мыслительным беспорядком». В мозгу Стора-Делателя возник сигнал — гиперпереходный аппарат известил его о прибытии в нужную точку. — Ладно, не скучай, я недолго, — сказал Стор, и, не захотев воспользоваться шлюзовой камерой, прошел прямо через пульт управления наружу. Это испугало Змиурга и пробудило в нем древнейшие инстинкты. Он зашипел, каменные гребни встали дыбом по всему телу. С трудом он укротил свой страх. Затем он подплыл к пульту, сформировал в стенке аппарата круглое окно и уютно свернулся перед ним. Змиург любил смотреть, как работает или отдыхает его учитель. Медленно проплыл Стор-Делатель туда-сюда. Солнце обливало его бело-желтым светом с одной стороны, а с другой его извивающееся тело (одно из привычных тел) было как будто обрублено смоляной безвоздушной тенью. Стор-Делатель двигался взад-вперед возле бесформенной глыбы гиперпереходного аппарата. Органы чувств этого умного устройства следили за Стором: вдруг да с ним что-нибудь случится. Он сперва разлетелся многокилометровым газовым облаком, потом превратился в коллективное существо, составленное из забавно кишащих коричнево-зеленых тварей, потом вообще исчез. Но устройство было бдительно: раз за разом оно свирепо стягивало Стора в небольшой объем, ловко действуя силовыми полями. Сто-ру-Делателю удалось вырваться, совершив местное изменение некоторых мировых констант. Простоватый Змиург сидел перед обзорным круглым окном и, в волнении азартно разворачиваясь и сворачиваясь, восторженно смотрел на своего друга. — Сейчас я тебе еще кое-что покажу! — передал Стор, одушевившись его вниманием. Не успели отзвучать эти слова в мозгу Змиурга, как тело Стора-Делателя стало приобретать странные очертания. Очень странные, Змиургу остро захотелось оказаться среди родных вулканов и лавовых морей. Но он вспомнил, как на занятиях по истории Вселенского союза ему говорили: «Вот так, дети, первоначально выглядели основатели» — и перед ними вставало квазиматериальное подобие существа билатерально-симметричного, класса це-о, моноцефа-ла, с парным количеством разделение-функциональных конечностей... Стор-Делатель как раз превращался в подобное существо. Тем более легко это ему удавалось, что в сторовых предках значились эти самые незапамятные Основатели. Змиург наконец уверил себя, что это существо по-прежнему остается Стором- Делателем, Стором-Умельцем. Он подавил дрожь испуга и отвращения. Стор, легко перебирая мощными короткими ногами, сделал по пустоте один шаг, другой. Тело, извлеченное из смутных, бездонно далеких слоев родовой памяти, слушалось отлично. Оно было округло, приземисто, с широкими плечами и толстыми мышцами рук. Пустота со всех сторон окружала его, образуя род черной дышащей полости. Эта полость за миллиарды лет прохудилась. В ней было множество белых и желтых проколов. И из самого ближнего, под названием Солнце, били, не останавливаясь ни на миг, струи мощного света. Голое солнце, голое, не одетое дочерними орбитами планет, — подумал Стор-Делатель, — посреди голого пространства. Он сделал несколько жестов, опробуя это обнаженное, сильное тело с выпуклыми грудью и животом. — Отдыхать, так отдыхать! — крикнул Стор в новой ипостаси и занялся Творением. Зачем он это делал? Это была неминуемо кустарная работа: в одиночку, без подключения других Делателей, без рукотворных помощников. Но Стор и не собирался работать — он отдыхал. Изгибаясь своим старинным телом, он сделал вокруг гипераппарата круг, мелко суча ногами. Потом он встряхнулся, выгнулся и стал посылать размашистые пассы в сторону безостановочна сияющего светила. (Какого-нибудь древнего космонавта вечное сияние близкого солнца приводило в бешенство. Нет ни кнопки, ни рубильника, чтобы выключить эту раскаленную газовую блямбу, дурацки повисшую среди мира). Стор разбудил пространственные вихри, всегда дремлющие. Управляющее поле Стора разбудило их. Пустота заколебалась, как чистейшая угрюмая вода и устремилась, крутясь и играя, к звезде. Из огненного шара вырвался шар поменьше и стал вращаться возле наших друзей. Дальше все было просто: локальное ускорение времени, шар стал быстро охлаждаться и тускнеть, переходя из газового в гиганскую жидкую каплю, которая мгновенно подернулась тусклой пленкой коры. Закипела молочная пена облаков, и стали появляться повсюду пятна — зеленые и синие. Континенты. Бешено летящий темпоральный поток подхлестывал их движение, и они медленно расползались по младенческому лицу планеты, попутно обзаводясь всяческой живностью и всевозможной зеленью. — ...Ну как? — напоследок скрестив руки (это означало конец Творения), спросил Стор. Не дождавшись ответа, вздохнул удовлетворенно: — Ох и отдохнул же я! Так отдохнул... Пора обратно. Но он медлил расставаться с этой древней оболочкой. — Учитель! Друг! — восторженно прошипел Змиург. — Такой результат! Буквально голыми руками сотворить небесное тело с жизнью: растениями, животными, наверное даже разумными! Змиург напряг дальнозрение, и перед ним появились видения темной, пропахшей дымом пещеры с тусклокоптящим огнем посредине. Мелькали кривоватые тени. — Точно, разумные! — заорал Змиург. — И это ты называешь отдыхом, — добавил он завистливо. — Просто вот какая-то тоска по старому обиталищу. Как же объяснить?.. Мы никогда не вернемся жить на планеты — это было бы для нас вырождением. Но хочется иногда напомнить себе, откуда вышел... Можешь принять это за каприз. Змиург промолвил тоном искусительным: — Но, друг мой Делатель, все эти вселенные, которые вы строите, это тьфу, брызги, атомы в более объемлющем мире. В супермире. И вы это знаете за собой. Стор бессмысленно махнул рукой, повернулся и пошел от гипераппарата, который проявил на этот раз незаурядную для такого туповатого существа чуткость. Он не схватил его силовыми полями в слепом усердии спасти от чего-то, наверное — от самого себя. Отойдя на несколько тысяч километров, Стор-Делатель оглянулся. — Как так? — громко разнеслось в мозгу Змиурга (Ну, растет змеевидное создание, не остановишь, — подумал в то же время Стор с жутким восторгом). — Как так — брызги в супер мире? — А так, — передал ему Змиург, заедаясь, — что вы сидите в своих мирах, как в конуре. Или в пещерах. Наподобие этих животных парноногих на изготовленной тобой между прочим планете. Но рано или поздно все выходят из своих пещер. Такое чувство внезапно охватило Стора-Делателя, что он ничего не может. Ведь всего-то его умения, как и у прочих Делателей — зажигать и гасить галактические скопления (хотя зачем их гасить?), надстраивать параллельные вселенные, заполнять пустоту обильно кипящей жизнью. — Испугался, — ядовито объяснил Змиург его состояние. Да, правильно. Потому и не узнал Стор страх, что это примитивное, вялое чувство незапамятное количество лет никого не посещало. Ему захотелось чего-то уютного, конкретного, тесного, дымного, как пещера. Он повернулся к весело мерцающему бело-голубым и зеленым шару, посмотрел на племя парноногих, в страхе скученных в одной из подпочвенных пустот планеты. Запах печеного зверя, родная вонь скрюченных вокруг костра родственных существ, которые видят себя плот- ной, сбитой в один комок, опасной для других и опасающейся других тварью — все это было. Но разве он не Стор-Делатель? Он нажал на это расслабляющее и все-таки привлекательное чувство — оно расползлось и исчезло. — Ты совершенно прав, — трезво сказал он Змиургу, — мы выйдем из очередной пещеры — и все. Путь-то все равно один — только дальше. Змиург не смог удержаться — таким вот он был создан — вносить неприятные коррективы: — Выйти-то выйдем, но куда? В другую пещеру, более обширную. А из нее — в следующую? До каких пор? — Пока вдруг не откроется, что эта самая великая мировая пещера помещается в ма-аленькой трещинке ма- аленького ас-тероидика, снующего вокруг ма-аленькой распоследней звездочки, — тихо и насмешливо прошелестело в мозгу Змиурга. — За что я больше всего тебя люблю — так это за искуситель-ность...