Чикаго: я родился там, 16 декабря 1928 года. Это холодный город, город для гангстеров; а еще это реальный город и мне это нравилось. К счастью, мои родители скоро переехали в Калифорнию, и я понял, что погода может быть хорошей и доброй, а не только ветреной. Так, в отличие от остальных калифорнийцев, я не был рожден в Калифорнии, а привезен сюда (в это время мне было примерно год).
     Указывало ли что-либо в те дни, что когда-нибудь я стану писателем? Моя мать (она все еще жива) занималась писательством в надежде сделать карьеру на этом поприще. У нее не получилось. Но она научила меня уважать печатное слово... тогда как мой отец считал, что в мире нет ничего важнее футбола. Их брак не продлился долго, когда мне было пять лет они расстались, мой отец уехал в Рено, Невада, моя мать и я - и мои дедушка, бабушка и тетя - остались в Беркли в огромном синем старом доме.
     Ковбойские песни тогда были моей любовью. К стати, музыка всегда играла в моей жизни главную роль. Но в те дни - а тогда мне было шесть - я носил ковбойский костюм и слушал ковбойские песни по радио. Это, и еще комиксы составляли тогда весь мой мир.

     Странно, что ребенок растущий во время Великой депрессии мог совершенно ничего не знать о ней. Я никогда не слышал это слово. Конечно, я знал, что у моей матери все время не было денег, но я никогда не переносил это знание на окружающий мир. Мне казалось, что эта бесцветность общества вокруг меня - городских улиц и домов - является результатом того, что все автомобили черные. Движение транспорта выглядело как огромная бесконечная похоронная процессия. Но были у нас и развлечения. Зимой 1934 года моя мать взяла меня в Вашингтон. Этот переезд позволил мне увидеть, что такое на самом деле плохая погода... но мне она понравилась. У нас были коньки зимой и ролики летом. В Вашингтоне лето - это такой ужас, что его нельзя выразить словами. Я думаю, этот ужас извратил мой разум - извратил его вместе с тем фактом, что нам было не где жить. Мы жили у друзей. Почти два года. Мне было не очень хорошо ( а какой семилетка скажет, что ему было хорошо?) и поэтому меня отправили в специальную школу для “трудных” детей. Я был “трудным” в том смысле, что я боялся есть. Обычная школа не могла со мной справиться - я худел с каждым месяцем, и никогда не ел со всеми ни горошины. Тем не менее, мой литературный талант начал проявлять себя в виде поэзии. Я написал свое первое стихотворение:

Маленькую птичку видел я На дереве сидящую. Маленькую птичку видел я На меня глядящую. Потом я посмотрел на кошку, Подождал немножко, Птички не было уже. Птичку съела кошка.                                                             (стих. текст Виталия Калашникова)

     Это стихотворение было принято с энтузиазмом в Родительский день и мое будущее было предрешено (хотя, конечно, тогда этого никто не знал). Потом был длительный период, когда я ничего особенного не делал, просто ходил в школу - которую я ненавидел - и занимался своей коллекцией марок (которая у меня все еще есть), плюс еще делал то, что делают обычно мальчишки - играл в шарики, капсы, читал свежие комиксы. Десять центов в неделю, что выдавались мне на карманные расходы, сначала шли на сладости, а потом на комиксы. Комиксы у меня изымали взрослые, в надежде, что этот литературный продукт очень скоро исчезнет. Они не исчезли. И еще были тут эти газетенки, что выходили по воскресеньям и рассказывали о мумиях, оживающих в пещерах, затерянной Атлантиде и Саргассовом море. Эта газетенка называлась “Америкэн уикли”. В наши дни эти байки считаются “псевдонаукой”, но тогда, в тридцатые, мы верили в них. Я мечтал открыть это Саргассово море и все корабли, что потерялись там, их остовы, возвышающиеся реи и сундуки с пиратским золотом. Сегодня я понимаю, что был обречен на неудачу, поскольку само Саргассово море не существует, или не захватило достаточно испанских пиратских кораблей с золотом. Вот и конец детской мечте.
     Где-то в 1939 моя мать взяла меня обратно в Беркли и у нас в доме появились кошки. Мы жили в том районе Беркли, где, в те времена, почти никто не жил. Вокруг копошились мыши и кошки тоже. Мне стало казаться, что кошки составляют необходимую часть любого дома - сегодня еще более уверен в этом (у нас сейчас двое, но кот, Уиллис, стоит по крайней мере пятерых обычных котов (я к нему еще вернусь)).
     И, примерно в тоже время, я открыл для себя фантастику. Это казалось тогда не очень большой проблемой, мое жадное желание прочесть все фантастические книжки. Библиотекари мне говорили, что у них в библиотеках “не хранится столько фантастических книжек”, они считали, что фантастические книги приведут ребенка в мир фантазий и помешают ему хорошо адаптироваться к “реальному” миру. Но на самом деле, мой интерес к книгам про Оз был началом моего увлечения фэнтези и, в конечном итоге, научной фантастикой.
     Мне было двенадцать, когда я впервые прочитал научно-фантастический журнал... он, по-моему, назывался “Стирринг сайенс сториз” и его было четыре номера. Редактором был Дон Уоллхайм, который позже (в 1954) купил мой первый роман... и потом еще несколько. Я нашел этот журнал случайно; я искал научно-популярный журнал. Я был удивлен. Истории о науке? Я сразу же узнал эту магию, которую раньше находил в сказках - но эта магия теперь была связана не с волшебными палочками, а с наукой, эти истории происходили в будущем, где, как мы знаем, наука будет играть все большую и большую роль в нашей жизни. Это время пришло, но я не очень-то этому рад. В любом случае, я считал, что магия - это наука, а наука (будущего) равна магии. Я все еще так считаю, и наша идея тогда (мне было двенадцать, помните?), что наука будет играть все большую роль в нашей жизни - была верной, к лучшему или худшему. Я считаю, что наука в будущем поможет нам. Но я также считаю, что в основном эта наука грозит нам опасностью, со всеми этими водородными бомбами. Но наука спасла больше жизней, чем отняла; нужно помнить об этом.

     В старших классах я немного подрабатывал в магазине грампластинок, я подметал, чистил, вытирал, но никогда, никогда не разговаривал с клиентами. Вот где проявилась моя давняя любовь к музыке, и я продолжал изучать огромную музыкальную карту, на которой еще были белые пятна; к пятнадцати годам я мог сразу определить любую симфонию или оперу, любую классическую мелодию, которую мне отстукивали или насвистывали. И, поэтому, меня повысили до клерка первого класса. Музыка - и грампластинки - стали всей моей жизнью; я планировал сделать эту работу - работой всей своей жизни. Я бы рос по послужной лестнице, шаг за шагом, и, в конечном итоге, я стал бы менеджером магазина грампластинок, а потом - его владельцем. Я позабыл о фантастике; я даже не читал ее больше. Как то радиошоу “Джек Армстрон, суперамериканец!”, научная фантастика осталась там, где положено быть увлечению детства. Но мне все еще хотелось писать, я написал несколько коротких вещей, которые надеялся продать в журнал “Нью-Йоркер” (я никогда не смог этого сделать). Постепенно я перечитал всю современную классику: Пруст и Паунд, Кафка и Дон Пассос, Паскаль - но здесь мы уже уходим в более старую литературу, мой список мог бы продолжаться до бесконечности. Просто скажем, что я получил все знания о литературе, прочитав все от Анабазис до “Улисса”. Я получил образование не на фантастике, а на серьезной литературе.

     Мое возвращение к нф - к ее написанию - произошло очень странно. Энтони Бушер, самый любимый друг и уважаемый в нф человек, вел музыкальную программу на местном радио , и я слушал эту передачу, поскольку интересовался классической музыкой. Я встретил его однажды - он пришел в тот магазин, где я работал - и у нас был долгий разговор. Я понял, что даже взрослый и серьезный человек, образованный и начитанный, может все равно любить нф. Тони Бушер вошел в мою жизнь и своим появлением изменил весь ее ход.
     Тони вел на дому еженедельные курсы для начинающих авторов. Я пошел, и Тони подходил ответственно к чтению моих первых жалких попыток. Он никак не отмечал нефантастические работы, но фантастические ему очень нравились; казалось, он даже оценивал их на предмет продажи. Это вынудило меня писать больше и больше фэнтезийных историй и потом перейти к научной фантастике. В октябре 1951 года, когда мне был 21 год, я продал свою первую историю: малюсенький рассказ, в журнал “Фэнтези энд сайенс фикшн”, журнал, редактором которого был Тони Бушер. Я начал посылать свои истории и в другие журналы и, в конце концов, “Планет сториз” купил один мой рассказ. В горячке своего успеха я уволился из магазина грампластинок, забыл о своей карьере, и начал писать постоянно. (как я это делал не помню; я работал каждую ночь до четырех утра). Через месяц после того, как я бросил работу, мои рассказы были куплены журналами “Астаундинг” (теперь он называется “Аналог”) и “Галакси”. Они хорошо платили, и к тому времени я уже знал, что никогда не отступлюсь от карьеры писателя-фантаста.

     В 1953 я продал рассказы пятнадцати разным журналам; за один месяц, июнь, одновременно подавалось семнадцать журналов с моими рассказами. Я выдавал один рассказ за другим и они все были куплены. И все равно - pа некоторым исключением большинство этих рассказов были второсортными. Стандарты в начале пятидесятых были низки. Я не знал многих технических деталей, очень важных при написании... проблему точки зрения, например. Но я продавал свои рассказы; я хорошо зарабатывал, и на Уорлдконе 1954 меня сразу узнавали и выделяли... я помню кто-то сфотографировал меня вместе с Ван-Вогтом, а кто-то сказал, “Старый и молодой”. Но какое пренебрежительное отношение к “молодому”! И сколько потеряла фантастика, когда умер Ван-Вогт!
     Я знал, что у меня серьезные проблемы. Например, Ван-Вогт писал такие романы, как “Мир Нуль-А”; а я нет. Может, в этом было все дело; может мне попытаться написать роман.

     Я готовился месяцами. Я подготавливал персонажи и идеи, несколько сюжетных линий, связанных воедино, и все это я включил в книгу, которую написал. Ее купил Дон Уоленхайм и назвал “Солнечная лотерея”. Тони Бушер написал хорошую рецензию; ревю в “Астаундинг” тоже было положительным, а в “Инфинити” Дэймон Найт даже посвятил ей колонку, тоже отозвавшись положительно. И здесь я стал хорошенько размышлять. Мне казалось, что популярность рассказов пошла на убыль - и за них больше не платили так хорошо. За рассказ можно было получить 20 баксов, а за роман - 4 тысячи. Я решил поставить на роман; я написал “Мир, который построил Джонс”, и потом - роман “Голова на блюде”. А потом роман, который тогда был для меня прорывом: “Глаз в небе”. Тони Бушер назвал ее “Лучшим романом года” в своем журнале, в другом журнале “Венче”, Тед Старджен назвал ее “той малой порцией хорошей нф, ради которой стоит почитать всю плохую”. Я был прав. Мне лучше удавались романы, чем рассказы. Деньги тут ни при чем; мне нравилось писать романы и они хорошо выходили.      Но в это время моя личная жизнь стала более сложной и запутанной. Мой восьмилетний брак распался; я уехал в глубинку и встретил очень творческую женщину, которая недавно потеряла мужа. Мы познакомились в октябре и уже в апреле следующего года поженились в Энсенаде, Мехико. У меня на руках оказалась жена и три девочки, о которых мне нужно было позаботиться. Следующие два года я писал только коммерческие вещи. В конце концов я сдался, бросил литературу и стал работать у своей жены, в качестве полировщика украшений. Я был в отчаянии. Когда я был ребенком, мое отчаяние приходило от отсутствия денег, тепла и места для житья; с Энн я не мог самовыражаться, потому, что ее творческая энергия была такой огромной, что она часто говорила, что моя творческая работа “мешала ей”. В ювелирном деле я всего лишь полировал украшения, которые она производила. Мое чувство собственной значимости стало ослабевать, я пошел к пастырю нашего времени, психиатру-психотерапевту, и попросил совета. “Иди домой, - сказал он мне. - И забудь весь этот ювелирный бизнес. Забудь, что у тебя пятикомнатная квартира, с тремя ванными и тремя детьми, которых ты должен содержать - и четвертой “в проекте”. Иди домой, сядь за машинку; забудь о деньгах, налогах. И просто напиши хорошую книгу, книгу, в которую ты можешь верить. Перестань готовить завтраки детям и прислуживать жене в ее деле. Напиши книгу”.

     Я так и сделал, без всяких преамбул; я просто сел и написал. И то, что я написал, назвалось “Человек в высоком замке”. Я его тут же продал и получил несколько ревю, которые предполагали, что роман должен получить “Хьюго”. Еще одно важное событие, что произошло в моей карьере - и я даже не заметил. Все, чего я хотел - это писать книги, больше и лучше; и я писал и издатели интересовались ими больше и больше.

     Теперь большинство читателей даже не подозревают, как мало получают писатели-фантасты. Я получал шесть тысяч долларов в год. Через год после присуждения “Хьюго” я получил 12 тысяч и примерно столько в несколько последующих лет (1965-68). И я писал с фантастической быстротой; я написал двенадцать романов в два года... это, наверное, своего рода рекорд. Я никогда не смог повторить это - стресс был ужасен - но “Хьюго” стоял передо мной, говоря, что читатели хотят прочитать то, что я пишу.

     Недавно я сел и посмотрел на двадцать восемь романов, которые я написал между 1954 и 1968 годами, выбирал, который из них лучше. Чего я достиг? Вот я, тридцати-девятилетний, изъеденный мошкарой, лохматый, нюхающий порошок, слушающий Шуберта... “хотя бородатый, в годах и полноватый” - так кто-то сказал обо мне - “он все еще охотится за девушками”. Это правда. И за кошками. Я их обожаю, хотелось бы мне вписать Уиллиса, моего бело-рыжего кота, в роман, или, если снимут фильм по “Снятся ли андроидам электроовцы?”, он мог бы сыграть роль прохожего (без слов), и мы оба были бы счастливы. Четыре года назад я развелся со своей женой-ювелиршей и женился на очень милой девушке, которая пишет картины. У нас есть ребенок и нам нужен дом побольше (мы нашли подходящий и сейчас готовимся к переезду: четыре спальни, две ванные и задний двор, обнесенный забором, где Айса может спокойно играть). Вот моя не-литературная жизнь: у меня очень юная жена, которую я люблю, ребенок, которого я почти люблю (она ужасная непоседа), и кот, которого я обожаю и холю. А что насчет книг? Что я думаю о них?

     Мне нравилось их писать. И если бы мне пришлось выбирать, какие из них переживут третью мировую войну, я бы выбрал, я думаю, сначала, “Глаз в небе”. Потом, “Человек в высоком замке”. “Сдвиг во времени по-марсиансие”. “Со смертью в кармане”. Потом “Духовное ружье” и “Предпоследнюю истину”, которые я написал в одно и тоже время. И потом “Подобие”.

     Это оставляет за кадром самую важную из них: “Три стигмата Палмера Элдрича”. Я боюсь этой книги; там говорится об абсолютном зле, я написал ее во время кризиса своих религиозных верований. Я решил написать роман, в котором говорилось бы об абсолютном зле, персонализированном в форме “человека”. Когда пришли гранки Я не смог даже править, потому что я не мог заставить себя прочитать текст, и это правда.
     Пожалуй, еще две книги должны быть в этом списке, обе новые: “Снятся ли андроидам электроовцы?” и еще одна, пока без названия. “Андроиды” хорошо продались и из их хотят сделать фильм. Одна кинокомпания даже приобрела права на экранизацию. Моей жене книга нравится. Мне она нравится по одной причине: в ней описывается общество, в котором настоящие животные редки и дороги, и человек, у которого есть настоящая овца, считается Кем-то... и чувствует к этой овце огромную любовь и сострадание. Уиллис, мой кот с длинным золотым хвостом, тихо ходит по страницам книги, он для меня также важен, как и она. Заставь их понять, говорит он мне, что животные сейчас на самом деле важны. Он говорит это, съев все молоко, что мы грели для ребенка. Некоторые коты слишком нахальны. В следующий раз он захочет написать фантастические романы. Надеюсь, он напишет. И ни один не продаст.