Вячеслав Запольских Краса Вселенной В ШЕСТЬ ноль-ноль тело автоматически скидывает себя с койки и через две минуты интенсивных гигиенических процедур полностью готово к употреблению, т. е. к трудам и геройству. Раз в неделю сознание ме-е-едленно приоткрывается, впуская в себя смутноразличимую действительность. Рука вяло тянется пошарить в изголовье, добраться по шнуру до выключателя ночника; до слуха доносится ночное поскрипывание рассохшихся пазов книжного шкафа, где в золототисненых, еще младыми ногтями истрепанных переплетах стоят плечом к плечу космодесантники, мушкетеры и делавары; из кухни в приоткрытую дверь тянет запахами вкусненького (сегодня же воскресенье!) и хочется закопаться снова в пододеяльную благость, разнежиться и растянуть прекрасное мгновенье утренних предвкушений. Да где же, черт его побери, этот выключатель? А-а... Ну, ясно. Когда, прочухавшись, соображаешь, что ничего этого нет и быть не может, страх не страх, а что-то весьма неприятное берет замороженными руками твою размягченную душеньку и начинает вонзать твердые пальцы. Потому что на расстоянии вытянутой руки (при условии, конечно, что рука пройдет сквозь броню кремнеземно- циркониевых волокон) пищит в тисках Абсолютного Мороза вырожденное состояние материи и простирается необъятность бесконечности — или бесконечность необъятности. Как если бы ты проснулся и обнаружил: проваливается твоя одинокая койка в черное пространство со скоростью сколько-то там тысяч километров в секунду, и приходится поджимать холодные ноги и натягивать на голову одеяло, .чтобы не слышать ужасных свиста и грохота пролетающих мимо, как встречные товарняки, злых белых и голубых звезд. А потому необходим маленький массаж психики, чтобы напомнить себе: аз семь человек и пу-лю-вать хотел на этакие неожиданности свободного от вахты дня. Можно, например, выбрыкнуть чего-нибудь балетного на прикоечном коврике или сделать рожу. Морковнин подошел к зеркалу, но рожу делать не стал, а дружелюбно отразился, погладил кожу на подглазьях, сложил губы бантиком: — Н-ну... По крайней мере, обаятельный. И отправился на завтрак. В коридоре кто-то, бухая ботинками, обогнал и даже толкнул. Со спины не разберешь — кто, спины у всех одинаковые, серо-голубые. Униформа. Ранжир. Дисциплина. Что такое столовка? А что такое солдатские скамейки вокруг вкопанной в землю половины железной бочки? Только ли «место для курения»? Вот и столовка не просто место для приема пищи, это зона независимости, клуб любителей общения, вольный город Черноморск, здесь можно чуть распустить ремни деловой подпруги, не слишком заботясь о чинах, рангах, претензиях и гоноре. Морковнин даже как-то пытался развивать перед Фогараши Папом идейку-блиц: мол, «сердцем корабля», где клокочет несущая их среди звезд энергия, является вовсе не отсек двигателя, а столовка. Именно в моменты раскрепощения духа начинают бушевать страсти и, накалившись-таки однажды сверх меры, выносят человека за пределы земного тяготения. А что? Кто учитывал мощные потенциалы неутоленного честолюбия, грозовые разряды злости, девятые валы чувства противоречия, ударную силу и проникающую радиацию грубой, но всепобедителыюй лести? Реактор, плутоний, медленные нейтроны — это так, для самоуспокоения. Декор, традиция. Первым автомобилям вон тоже придавали форму ландо и кабриолетов, а воняющие дровяным дымом пироскафы обрастали непременным парусным рангоутом. Выудив из СВЧ-печки пакет с «Салатом дальневосточным», Морковнин плюхнулся на табурет рядом с меланхоличным Фуми. Надорвал бумажный угол, вытряхнул на тарелку разогретое месиво из остро пахнущих моллюсков и нашинкованных ламинарий. Уши между тем локаторно подрагивали. На какую тему они тут раскрепощаются? — Я тоже так считаю! — вклинился с места в карьер. — Но все это лишь общие места. Да-с! А любую дискуссию следует перво-наперво рассмотреть на предмет наличия парадоксов. Вот лакмусовая бумажка! Скажем, летим мы, летим, и вдруг!.. Встречаем! Кого бы вы думали? Да, этих самых. Ну, естественно: «Здравствуйте» — «Здравствуйте» — «Мы принесли вам весть от земного человечества»... И тут — стоп. Кто сказал, что мы имеем право представлять земное человечество? Мы имеем право представлять только земных холостяков. Стало быть, полномочия сужаются. Идем дальше. Согласитесь, ведь каждый в силу своей уникальности может представлять только самого себя. Не более. Значит, еще сужается... И, если уж до конца честно, знаем ли мы самих себя? Всякие там буйствующие Суперэго и альтер эго, то одно выползает на передний план, то другое. И вот, стало быть, прилетаем мы, а аборигены спрашивают: кто, мол, такие? А мы и сами не знаем, кто мы такие. Кстати, о чем вы тут разговаривали? — Кх... Какое это имеет значение... Для тебя... -— буркнул поперхнувшийся было Савосьянов. —• Будто для вас самих имеет, — отбил робкую рапиру Морковнин. — Так, побрехушки, небось, для улучшения свободного от вахты пищеварения. Или я неправ? Кстати, вот Савосьянов вилку уронил. Как вы думаете, придет к нам дама или нет? Заранее благодарны тебе, Савосьянов. Савосьянов немного побурел и полез под стол поднимать вилку. — Да, — промолвил Морковнин, оглядывая его серо-голубой туго обтянутый зад. — Ничто так не способствует аппетиту, как хорошая капля яду. — Влитая в завтрак ближнему своему, — проворчал Реже Фогараши Пап и раздраженно захрустел картофельными ломтиками. А когда он поднял глаза от тарелки и потянулся за хлебом, рука его наткнулась на объемистый пакет, который протягивал ему молча жующий корабельный шут. — Готово? — желчные в большинстве своем склонны к высокомерной чистоплотности, а тут венгр даже крошку изо рта уронил и не заметил этого. И табурет опрокинул — во как ринулся вытряхивать из пакета ворохи компьютерных распечаток, тут же и тасовать их, отчеркивать что-то ногтем. Зачем-то заглядывал и на обратную сторону листков. Наконец, очнулся, тепло посмотрел на Морковнина. — Василий, вы гений человеко-машинного диалога. Скажите, как я могу отблагодарить вас за бессонные ночи? Морковнин подумал было успокоить венгра, меньше восьми часов ведь спать не приходилось. Но, с другой стороны, это могло быть воспринято как нескромное выпячивание программистской суперодаренности. Промолчал. Только небрежно помахал рукой, жуя, — мол, чего уж, эка невидаль... Упорный. — Когда у вас день рождения? «...ну что вы... причем тут... даже неудобно...». Венгр аккуратно собрал распечатки в конверт, засунул его в нагрудный карман и сел, обретая прежние правила хорошего тона. Савосьянов успел подставить ему табуретку. — Я ваш должник, — сообщил Морковнину Фогараши Пап, берясь левой рукой за вилку. — Какие пустяки. Реже, — не вытерпел Морковнин. — При случае просто одолжите мне глоток кислорода из своего баллона — когда Савосьянов вырвет меня, израненного и истекающего, из псевдоподий плазмоидных вампиров-мутантов. — Привстань-ка, Вася, — попросил Савосьянов. — В чем дело? — Да ничего, перец передай с того края... Вот спасибо. Теперь можешь сади... — А-а-а!!! Ты чего, Савосьянов? Детские шуточки, ничего лучше придумать не мог? Ну и юмор у тебя, сходи, врачу покажись! — Ха-ха! Ха-ха-ха! — О-о, он еще смеется, ему смешно. Ладно. «Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет». — В каком смысле? — вдруг оборвал смех и набычился Савосьянов. Он всегда стремился обидеться, когда чего-то недопонимал. В неясностях ему чудился подвох. Вот тебе и массаж психики... Взъяренного размазню очень трудно успокоить. Фогараши Пап, судя по сумрачной тени, набежавшей на лицо, уже усиленно соображал, как погасить искру глупо самовозгорающегося конфликта. А Савосьянов уже двумя пальцами вилку гнет, и Фуми замер, не донеся свою до рта. В этот момент завыла сирена — сигнал общего оповещения. Ботинки загрохотали по коридору. Все свободные от вахты должны были собраться в рубке. Так диктовали уже не «Правила внутреннего распорядка», вступала в силу с п е ц и н-струкция. Ох, серьезный документ. Кто- то сейчас оружейную комнату открывает... А ведь никто себя так и не мог окончательно убедить, что инструкция будет пущена в ход. Хотя, вроде, для того и летели, чтоб...Но ведь никогда еще...И—неужели? Смех разбирает. Как насчет торжественности момента, корабельный шут? Грохочут ботинки по коридору, колотятся молоточки в висках, отбивают последние минуты старого времени, итожат все, что сделано и все, чего стоят земляне с их наукой, традициями, надеждами и вообще всем, что соединимо с понятием «земное»... Поворот направо и по трапу вверх... Получается — праздник, вроде Нового года. Миллионы лет реликтового одиночества, тоскливого воя на далекую впрочем, теперь уже близкую, но по-прежнему стерильную Луну, и — раз! — откуда-то ударил волшебный луч и пронизал все выстраданное, вымученное бесконечной цепочкой земных поколений, озарились пещерные страницы летописи, отблеск лег на обезьяньи скулы пращуров... В год старта ученые предполагали — только предполагали! — что ближайшие звезды, вроде 61-й Лебедя, Гаммы Девы, Гаммы Южной Короны, Тау Змееносца, звезды Варнарда скорее всего, имеют планетные истемы. А это — первое сине ква нон для возникновения жизни, ах, как хотелось бы, чтоб разумной. Чтоб специнструкция выплыла из сейфа (или в чем там ее держит капитан?) и утвердилась в качестве космического евангелия, корабельного святого писания, чтоб все это не было ошибкой дурных приборов или, не дай бог, шуточкой чьей-то, осатанеть уже можно от шуточек, от ожидания, от неверия и веры... Военная косточка. Дисциплинка в ней сидит, как кое у кого стронций, не ко сну будь сказано. Никакой шумно дышащей толпы взволнованных сапиенсов не образовалось, а образовалась шеренга по двое, из-за тесноты рубки изогнутая плавным полукругом. Вахтенный начальник прошлепал подошвами, отрапортовал. Ну что такого особенно новенького мог сказать капитан? На экране двигались изображения двух предметов. Крошечная цифирь в уголке показывала скорость: 12 километров в секунду. Вполне подойдет для третьей космической, если планета чуть меньше нашей. Далеко же эти забрались, до звезды еще почти месяц в режиме торможения... Команде занять места по расписанию, свободные дублируют вахтенных, а группе контакта в таком-то составе произвести посадку в транспортер. Короткий коридор. Узкий лаз к транспортеру. Теснота маленького, как в батискафе, помещения. В плечи упираются колени Фуми, собственные локти елозят по ребрам Фогараши Папа. Наконец, уместились в табакерочке, откинулось назад кресло. Толчок и мощная перегрузка вернули ощущение реальности. Транспортер заходил со стороны, тускло освещенной белой крупинкой звезды. Чужие аппараты пугающе отчетливо вырисовывались на черноте. Торможение, разворот, аппараты пропали из иллюминатора. Фуми тихонько постукивал то большим, то указательным пальцем по рифленой рукояточке, а дюзы пыхали тонкими лучиками, заставлякАцими транспортер поднимать нос и поворачиваться вокруг продольной оси. Наконец из-за верхнего среза иллюминатора показалось и начало медленно низвергаться грязно-серое в прожекторном свете днище одного из аппаратов. Фуми так сильно напрягал зрение, что глаза заболели, пытался отыскать хоть слабые намеки на аналогии с подобными земными конструкциями. Стыковочные модули? Вон тот отросток — аитенна? Или эти обходятся чем-то другим, искать земные приметы бесполезно? Боль из глаз растеклась к вискам и дальше к затылку. Тяжело ухали пульсы. И вдруг, подминая их, накатил рокот. Откуда накатил, из каких пространств, времен, почему именно этот момент, подкравшись, выждал? Рокот усилился, в нем прорезались визгливые нотки — острые, как бритвочки, секущие перепонки. Фуми зажмурился и сглотнул. От этого рокота хотелось спрятаться, притиснуться к земле, зарыться в пыльных колтунах травы... Вот разметну-лмсь кроны и выплыл над ними желто-серый живот чудовищной воздушной рыбы. Ветер забивает глаза пылью, невозможно удержаться на ногах. Фуми падает, его тащит по твердым земляным комьям, по рвущейся траве. В желто-сером брюхе сейчас откроется черный рот, оттуда что-то сверкнет и завоет. Фуми уже видел, как люди, крича, стаскивают с себя обгорелые лоскутки старой кожи, а под ними розово и мокро блестит новая, чистая. Фуми лег на спину и прижал к груди тяжелую трубку гранатомета. Нужно отвести этот металлический язычок назад, чтобы он щелкнул и замер. Это сделать трудно, пальцы сводит судорогой. Был ли щелчок? Если теперь ничего не подучится, значит, не было, но сил начать все снова не хватит. Фуми показалось, что его кто-то ударил палкой по голове. Он удивленно оглянулся — клуб белого дыма относило в сторону хижины. А рокот и рев обернулись свистом, а потом таким никогда не слыханным звуком, что показалось — стало тихо... Вертолет, проламывая высокий лесной полог, рухнул вниз, громадный живот его лопнул с звоном, горелым мусором разлетелись, повисая на ветвях, клочья тлеющей пластмассы, изодранные электронные блоки, газеты, тряпки, дрянь... — все, чем был наполнен промасленный металлический кишечник. Фуми еще раз зажмурился и еще раз сглотнул. Возвращались, вытесняя память, зрение и слух. Донеслось бормотанье Морковника: — ...обрадовались было... Ладно, будем считать — ложная тревога. Сделаем вот тут зарубочку... Сколько их еще будет, по поводу^любого космического мусора такой шухер. — Значит, промахнулись, — полуутвердительно сказал Фуми. — Но скорость-то, скорость! Почти третья космическая! Должно быть, монопольное право на обладание поясом астероидов мы потеряли. Предлагаю данным планетоидам присвоить наименования «Морковнина- один» и «Моркови ина-два» и в полном порядке, бросая технику и вооружение, отступить на заранее подготовленные позиции для продолжения прерванного завтрака. — Экипаж — три человека, — вдруг скороговоркой, как на экзамене, начал Фуми. — Два двигателя по три тысячи семьсот пятьдесят лошадиных сил... Сорок четыре человека в десанте или одиннадцать тысяч двести тридцать килограммов на внешней подвеске. — Что? — настороженно спросил Фогараши Пап. — «Чинук»,. — ответил Фуми. — Не «Хью кобра», не «Алач» — те огневой поддержки... Транспортно- десантный вертолет, скорость максимальная двести девяносто... Крейсерская... — Ты о чем? — ровным, участливым тоном осведомился Морковнин. Лицо Фуми спокойное и невозмутимое, как всегда, а что взгляд пустоват вроде — так может, он всегда такой, не было случая приглядеться внимательнее... — Василий, вспомни-ка свой день рождения! Когда тебе исполнилось одиннадцать. Вспомни! — Си-ди ромку подарили, — мгновенно начал импровизировать Морковкин, сообразив, что недоумевать и переспрашивать сейчас почему-то нельзя. — Нарядные девочки чихают от лимонадного газа, лижут сливочные розочки. Ну, и так далее. Возвращаемся на корабль? Они вперед уже далеко ускакали... Завтрак был продолжен. Видимо, все же было что-то в морковнинских спекуляциях . начет столовки. В броненосном теле корабля, расчлененном на скуповато-экономные жилые объемы, только «отсек для приема пищи» более или менее годился на роль кают-компании. И он стал играть эту роль. Скудный казарменный интерьер (вариант: скудный космический, что одно и тоже, к сожалению) постепенно смягчался, разнообразился. Невесть из каких частно- собственнических глубин сундучков извлекались неуставной пестроты накидочки на табуреточки. На стенках образовались полочки, а на полочках — сифон, кофемолка, электровафельница и прочие приятные предметы из матовой, теплых тонов пластмассы. Переборки обклеили вырезанными из журналов артистками и котятами, расписали макароническими эпиграммами. В углу, создавая необходимый звуковой фон, мурлыкал и мигал видеоэкран. Каждый спешил втиснуть в коллективный дизайн частичку глубоко лично понимаемого понятия «комфорт». По молчаливому соглашению старались не перебарщивать, не захламляться. Обидные слова «эклектика» и «окрошка» никому на ум не приходили — ведь одновременно же у каждого в груди екнуло: достаточно! Морковкин, естественно, понес околесицу о том, что психоаналитикам надо бы сгонять волонтеров в группы и заставлять совместно аранжировать жилые пространства, а результаты расшифровывать, как роршаховские пятна, чтобы по балансу между личными устремлениями и заботой об общественном благе выводить теории о коллективном бессознательном, совместимости-несовместимости, ведущих-ведомых, физиках-лириках, гангстерах-филантропах... Сам Морковнин внес единственную лепту: очень красивую коробочку из-под флакона духов «Fath de Fath», и никакой психоаналитик не выбил бы из него ответ — на кой черт может понадобиться в космическом полете картонка со слабым остатком запаха. Будто не приходилось Морков-нину многажды урезать список личных вещей и не он делал безумную попытку похудеть, чтобы захватить с собой лишние триста граммов личной собственности. А лептой Фогараши Папа была трубка. Дивно обкуренная, идеально отцентрованная, никогда не делавшая попыток выломиться из челюстей, подобно своим ширпотребовским собратьям. Присутствие ее слегка обгрызенного мундштука во рту не ощущалось. Конечно, венгр не делал попыток закурить. Но трубку свою в специальном зажимчике поместил на видном месте, под заключенной в рамочку анонимной карикатурой на Савосьянова. Как и у всех трубок, была своя история и у этой. Солнце, как рефлектор в операционной, оглушало тягостным, всюду проникающим светом. Даже веки не сомкнуть, они иссохли и царапали глазные яблоки. Узкие тени, падающие от зубчатых, окамляющих долину скал, казались близкими. Иллюзия. До тени далеко. То есть «далеко» — даже не то слово, оно все-таки дает надежду, что через определенный промежуток времени это «далеко» можно преодолеть и спрятаться от назойливого пылания лампы. На самом деле тени больше не существует и никогда не будет существовать, расстояния и времени тоже. Дыхательная смесь вот еще существует, но это тоже принципиального значения не имеет. На что надеется этот болван? Шарит у себя за спиной, отыскивает шланг-переходник. Правильно, скоро придется классически «делиться глотком». Смесь из баллона Реже начнет жрать энергоустановка, как только температура поднимется до опасной черты. Правда, прохлады он не почувствует, просто язычок термометра будет возле этой черты колебаться и пересечет ее, когда Реже начнет задыхаться. Два скакуна придут к финишу нос в нос. Он ударил Гостюхина по руке, как только тот наживил переходник на клапан и попытался подкрутить гайку. Шланг отлетел и хлестнул по ногам, немедленно отозвавшимся болью. Нет, ему неймется. Заворачивает Реже правую руку за спину. На рукаве карабин имеется, можно к кольцу на ранце прицепить. Сильное решение, веревок-то поблизости нет. А левой Реже до шланга не дотянется. Реже ехал на несуразной волокуше — большом куске обломанного по краям пластика, остатке фонаря кабины, — и в животе его резонировали скрежет и визг. Только бы не вырвало. Противно, если с этой дрянью в шлеме тебя будут фотографировать, чтобы послать снимки на Землю, экспертам и разным там комиссиям. Хорошо им, в креслах сидя и поднося очки к фотографиям, вглядываться в детали, а потом, откинувшись на мягкие спинки и поместив очки на нос, складывать из этих деталей ясную и цельную картину происшедшего. А в кухне ко- фейник фырчит... Сможет ли хоть один реально представить себя на его. Реже, месте? Не-ет, каждому свое, никому они очки и мягкие кресла экспертов не отдадут. А если кто покусится, закричат: «Грабеж!», сомкнут ряды и вытолкнут покусите-ля назад, туда, где ему и положено быть — где солнце стоит не в голубом, а в черном небе и температура в скафандре все поднимается. К исходу второго часа она не могла не подняться, за все время своего путешествия они ни разу не попадали в тень. Нужно было ожидать бреда, горячки. А может, уже?.. Оставалось удивляться, что он еще может об этом думать. Удивляться, что вообще остался жив, что уцелел и Гостюхин и, вроде, не получил ни одного перелома. И вообще — как судьба свела их в одной танкетке? Маршрут был такой: от базы напрямую по реголитовым «пляжам» до северо-западной окраины долины, а оттуда — через всхолмленные предгорья до маленького плато, где расположены энергоприемники, собирающие с орбитальной батареи необходимые маркшейдерско-горнодобывающему комплексу киловатты. Цель — профилактика приемников и комплекса. До них, правда, не добрались. Гостюхин сидел за рычагами с каменным лицом, танкетка ползла на самой черепашьей, вызывающей умиление у строгих экспертов, скорости. Маршрут, действительно, был опасный, но ЧП чаще всего случаются там, где и опасности-то вроде никакой не ждешь. Поневоле расслабляешься. Но на северо-западную всегда ходили «на цыпочках» — два крутых, за тридцать градусов, подъема, «змейка», расщелина и карниз. Четы- рехсотметровый карниз, опоясывающий Консервную Скалу, у подножия которой располагается Сад Камней — непроходимое нагромождение полузатопленных в пыли обломков. Скала и Сад очень хорошо смотрятся на разворотах иллюстрированных журналов, а экзотически звучащие топонимы вызывают у склонных к «космической теме» виршеплетов зуд, переходящий в рожистое воспаление. Гостюхин (Реже это чувствовал) готовил себя к карнизу. Траки там кое-где нависают над обрывом и хочется поддать газу — если поволочет вниз, может, хоть за счет инерции удастся протащиться до более широкого участка. Тоже — иллюзия, обман приобретенных на Земле навыков. Они выбрались из «змейки» и стали приближаться к расщелине. Через нее был перекинут металлический мостик. Да нет, вовсе не с мостика они навернулись, не дошли до него метров пятьдесят. Небольшой каменистый холмик по правую руку вдруг начал оседать, из-под его подошвы ударил тонкий и мутный фонтан газа. То ли эта отвлекшая внимание Гостюхина микрокатастрофа была виновата, то ли сопутствовавшее ей со- трясение грунта — в общем, машина чуть отклонилась от знакомой трассы. Под траком левой гусеницы оказался камешек. Танкетку чуть развернуло и направило на камешек побольше, а уж следом за ним открылась рытвина, в которую их и кувыркнуло. Медленно покатилось направо солнце, встала дыбом зубчатая гряда, и танкетка довольно-таки мягко опустилась на фонарь кабины, потешно задрав к небу отполированные траки. Хотя то, что выглядело это потешно. Реже мог, как говорится, только реконструировать — как и все последующее. Прозрачный пластик лопается, они повисают вниз головами на ремнях безопасности, и что-то бьет Реже по пояснице и сдавливает ноги. Очнулся он от резко ударившей в позвоночник боли. Это невредимый (чудо?) Гостюхин укладывал его на волокушу — на крупный осколок фонаря. Полная тишина в эфире. Значит, приемник точно полетел. Неизвестно, как передатчик. — Поосторожнее, ты! — захрипел Реже, когда Гостюхин укладывал его ноги. Тот ни одним движением не показал, слышит или нет. Может, и передатчик тоже... Накинул на себя упряжь из обрывков ремней безопасности, и они поехали. При первом же толчке Реже взвыл, но тут же закусил губу: вдруг Гостюхин его все-таки слышит? Терпения хватило ненадолго, и вот он уже вопит и кроет Гостюхина на всех мало-мальски знакомых языках, а на родном вперемешку с русским сообщает ему... Ладно, это не так важно, что он ему сообщал. Но много чего высказал. Если и был на Луне человек, которому Реже от души бы врезал, так это Гостюхин. Сначала ребята считали, что между ними просто черная кошка пробежала. А потом дошло, что дело посерьезней. Старались при разнарядке определять их на разные объекты. Подробно объяснять, в чем дело, не стоит. Нет, никаких любовных треугольников, можете поверить. Есть такие дела, за которые морды бьют и без шерше ля фам. Кто на Гримальди реголит перелопачивал, консервные банки лазером вскрывал, тот знает... Реже отнюдь не умолял Гостюхина бросить его и добираться одному. Еще чего не хватало! Взялся — тащи. А надорвешься—не жалко. Можно даже всячески способствовать тому, чтоб быстрей надорвался. Таких жалеть не следует. Кошечку можно пожалеть, птичку там, а таких — ни в коем случае. Нет, он и ребятам тогда ничего не рассказал, и теперь объяснять не будет. И вообще это не в его характере — произносить обличительные речи. Каждый по свому кодексу судит, как бы ни пытались внедрить кодексы универсальные. Таковых нет и быть не может. Законосочинитель прежде всего исходит из собственных представлений о черном, белом и в крапинку, а собственные каталоги оттенков — всегда наилучшие. И если б весь мир последовал этому наилучшему, в наилучшести которого сочинитель убежден, тогда бы и настал золотой век. Но он никогда не наступит, потому что сочинителей больно много. И никогда они друг друга не переубедят, хоть и берутся время от времени за яды или бомбы. Так что он, Реже, имеет свое мнение и будет держать его при себе. Ехал он за Гостюхиным, выл, плакал, кричал разные издевательские слова и не знал, слышит тот его или нет. Иногда терял сознание, но даже сквозь забытье чувствовал накаленную ненависть нависшей над ним лампы, ощущал, как поют и визжат и бурчат раздираемые внутренности и как раскачивается спина Гостюхина, бредущего по рыхлому грунту. Старался Гостюхин, задним числом оправдывался. Но задним числом оправдать ничего нельзя. Кто трещину в шлеме у товарища рукавицей залеплял, пока двое других его за руки-за ноги и в галоп — тот знает. — Дотащил? — спросил Савосьянов. — Трубка-то здесь при чем, все-таки? Почему на месте аварии спасателей не дожидались, почему сигнальными ракетами не пуляли, никто таких вопросов не задавал. Не хотели, чтоб Фогараши Пап опять вспоминал про кратер Гримальди и что « кто бывал там, знает». — Трубка... Я думал, Гостюхин придет ко мне в медблок. Мол, что было, то было, а я тебе жизнь спас... Не пришел. И по-прежнему при мне лицом каменел. По-прежнему нас ребята, вопросов не задавая, по разным тропинкам разводили. Тем, кто в креслах на Земле, о нас заботясь, психологическую совместимость изучает, мы о собственной, потом и соплями добытой науке не докладывали. Потом наши с Гостюхиным тропинки совсем разошлись. У него обнаружили анемию крови. Эвакуировали. Я пришел в отсек, где стояла его койка, па подушке нашел эту трубку. Как вы знаете, я некурящий. И его курящим, естественно, не видел. Так что у этой трубки история, может, и подлиннее той, что я рассказал. Вот... Предваряя возможные вопросы, сообщу, что Гостюхина больше не встречал и что с ним дальше сталось — не интересовался. — А если встретишь? — продолжал упорствовать в своей любознательности Савосьянов. — Если встречу... Раз я тогда ему не врезал, видимо, разойдемся на контргалсах и при новой встрече. Тут Савосьянов успокоился, быстро заглотал оставшийся у него в кружке ацидофилин, вытер белый ободок под усами. — А как мы все! — засмеялся он. — Будто ветром сдуло... Радешеньки. И зачем нам эти братья по разуму, как вы мне не втолковывайте, в каком шовинизме ни обвиняйте — все равно не пойму и стесняться своей непонятливости не буду. Мы без них худо-бедно пожить сумели. И они без нас живут — вот и все, что я вам отвечу. Правда... — ацидофилин в желудке колыхнулся, СавосьяАов, отдуваясь, полез за носовым платком, — и я вместе со всеми умишком тронулся, когда сирена заорала. Дело понятное. Каждому хочется, чтоб с ним хоть однажды чудо произошло, настоящее, а то потом помирать скучно будет. Не зря ж уйма тарелочников развелась, а то вот еще каких-то горных обезьян ловят... Чуть какая аномалия — в небесах, в компьютерных интеграциях, в Газетных текстах промежутки между словами в какие-то иероглифы белые сливаются — знало! — Это другое, это мифотворчество, — собрался возражать в просвещать криотехник Глигор Бунгулац. — А контакт — событие прежде всего философского порядка. От того, одиноки ли мы во вселенной, зависит исход споров о сущности разума, возникновении его, предназначении. Если есть в космосе кто-то кроме нас — значит, разум, скорее всего, неизбежное звено в цепи развития материи. А если мы уникальны, то — опять-таки скорее всего — обречены. Зачахнем, как фруктовое дерево без свежего привоя. — Да я не против, боже упаси! — в деланном испуге Савось-янов воздел руки. — Не вымирать же нам, не динозавры. Пусть философы их изучают, с нами скрещивают, я первый скрещиваться пойду, если командование скажет: «Надо!» (легкие смешки у аудитории). Но командование, я думаю, еще этой проблемой не обеспокоено. И, если честно, захочется ли нам на семи ногах ходить и энергию получать способом фотосинтеза, на солнце нагреваясь — вот вопрос... Через миллион лет, когда совсем уж припрет, тогда б и кинулись на поиски. И нашли бы гораздо скорее — техника-то какая б уже была... Или они нас... Поспешишь — людей насмешишь. Об этом почему философы не подумали? — Отчего же, думали, — отозвался Бунгулац. — Только человек так устроен, что... — Да знаю, — Савосьянов удрученно заглянул в свою пустую уже кружку. — Вечный поиск, погоня за ускользающим, неутоленность. Не уважаю я абстракции, особенно если они красивые. А вот что мы у этого вечноускользающего спросим, когда его за хвост поймаем? — Поймаем ли? — пряча улыбку в серо-голубой воротник, сказал Бунгулац. . •"' — Эк! А зачем тогда... Ну, ладно. Просто представим, что все-таки поймали. Осматриваем с интересом, потом слегка брезгливо. Ну, и... выбрасываем. И руки об штаны... Ничто, оказывается, нам не интересно и не приятно, кроме нас самих. Гордо засыхаем, простирая к звездному небу корявые сучья, не надо нам никаких привоев, любой трансплантант отторгается еще на клеточном уровне, если не глубже. И вот — меркнет со- знание и величаво гибнет вместе в нами загадочная, непостижимая, но скучноватая вселенная. Апрэ ню ле... это самое... Обратное схлопывание во фридмон. А если и не так, то это без нас уже и несущественно. — Но ведь разум — не клетка, вы совершенно механически переносите свойства физиологии на уровень совершенно иного качества. Вспомните хотя бы о смешении рас, об ассимиляции культур в эпоху великих географических открытий. — Это вы механистически понимаете диалектику! — Савосьянов потирал руки. — Расы — человеческие, и культуры тоже человеческие, а на новом витке мы выходим на уровень этакого межзвездного иммунитета. Начинаем вырабатывать психофагоцитов. Во! — он обрадовался изобретенному слову. — И эти логико- философские антитела начинают сжирать крупицы опыта, рождающегося в столкновении с любым «ксено», земных аналогий не имеющим. Во избежание. — Бр-р! — сказал Морковнин, высунул язык и, скосив глаза, стал рассматривать его розовый кончик. Кубарев, с интересом впитывавший нескучную ситуацию, охотно и рассыпчато засмеялся. Фогараши Пап угрюмо раздумывал — а не пойти ли в каюту, не взять ли в оборот толстую пачку распечаток, отто- пыривающую нагрудный карман. Полунезримый Фуми ждал в углу, когда придет время кротким «брейк!» разводить кошку с собакой по углам ринга. Глигор из последних сил держал на лице иронию. Савосьянов, презрительно взглянув на Морков-нина, завел глаза к потолку и замолк. — Ну, а чего обижаешься? — вкрадчиво замурлыкал Морковкин. — Я ведь уже говорил: летим, летим, встречаем, «здравствуйте», ритуалы, протянутые ладони, гимны, обмен энциклопедиями — а дальше? И будем глазами хлопать, как только официальная часть закончится и все, что по бумажке прочесть можно, прочтем. Но пойдут дополнительные вопросы .— Глигор пылко крикнет: «Да!», а Сергей — «Нет!» и. гамма-лазер из-за голенища потянет. Реже тут недавно на законо-сочинителей желчь изливал, а ведь без устава, без бумажки мы даже друг с другом сговориться не можем. — Люди разные, — задумчиво проговорил Кубарев. — А жизнь сложна. Эта мысль своей божественной простотой напоминает мне достижения ясного древнегреческого гения! И снова захихикал. - — Ну, а все же, — Савосьянов свел взгляд с потолка. — Прилетели, законтачили — что дальше? — Кто знает, — вздохнул Бунгулац. — Нет, это уж извините! — агрессивно оживился оппонент. — Что значит «кто знает»? Это что, затянувшаяся шуточка, наш полат? Сначала прилетим, а потом думать будем, зачем летели? — Почему бы и нет? — Бунгулац развел руками. — Так чаще всего и бывает. Готовых рецептов выработано мало. А в жизни сколько-нибудь серьезных ситуаций, из которых можно выбраться совершенно без урона для чести мундира, просто-напросто нет. Когда выбираешь между хорошим и плохим, между честным и нечестным — это не выбор... Приходится отдавать предпочтение какой-либо из двух мерзостей. Продавать того, кто слева или того, кто справа, но обязательно продавать. И при этом ухитряться хоть немного оставаться человеком — вот проблема выбора в чистом виде. — Нет чести, нет истины, нет надежды, — проворковал кто-то. Морковнин дернул головой, но не успел поймать — кто. Кубарев снова рассыпался мелкими смешками. — Компьютеры на что? — продолжал упорствовать Савосьянов. — Неужели нельзя смоделировать последствия на сотню лет вперед и выбрать менее наихудшее? — Лет за пять можно, — авторитетно вставил Морковнин. — Нужно ли! — патетически воскликнул Бунгулац. — Раз можно, значит, нужно! — отрезал Савосянов. — Ага! Мы и сами летим, потому, что должны, а должны потому, что можем, — еще раз вставил Морковнин. — А то стыдоба какая! — не заметил вставки Савосьянов. — Остается подвзорвать все к чертовой матери... — Хорошо, тогда вы лично — что бы спросили, прилетев и законтачив? — Только и остается, что не постыдиться, да и спросить про то самое, что мы сейчас выясняем. — «Кто мы, зачем существуем и почему к вам прилетели»? —Во. — Может, действительно, за этим и летим. Разве плохая цель? — Позориться летим? — Ох! — сморщился Бунгулац. — Уж эти мне вундеркинды. Да, позориться! Ибо жизнь есть способ самопредания белка позору. — Давайте обратно повернем, — тихо, но так убежденно, что Морковнин поежился от позвоночного холодка, предложил Савосьянов. — Давайте, — легко согласился Глигор и встал из-за стола. — Прямо сейчас пойдем к капитану. Морковнин искоса взглянул на Фуми. Тот, особенно не тревожась, посматривал то на «кошку», то на «собаку». — Вы меня извините, если я что не так сказал, — грустно промолвил Савосьянов. — Зачем тогда спорим, если собственным решениям следовать духу не хватает? — Если хотите, я возьму свои. слова обратно, — оседал и съеживался Савосьянов. — Я пошутил. Никуда мы, конечно, не повернем. И, если инопланетян встретим, головы ломать не будем — у капитана целый шкаф методичек, опросников, предписаний и планов. — И вы меня извините, — Глигор сел. — Видимо, труднее всего отвечать на самые примитивные вопросы. Они же «вечные» и «неразрешимые». Лучше предоставить им самим потихоньку разрешаться. Естественным способом. — Предоставить или не предоставить — тоже вопрос неразрешимый, — заметил Морковнин, и тут же снова взглянул на Фуми. И пожалел, что высунулся. Хотя, конечно, никакого осуждения на лице лаосца не увидел. Просто с «ринга» Фуми перевел внимание на него, Морковнина. И это уже родило самоукор. — О! Вступает гений человеко-машинного диалога! — подал голос Фогараши Пап. — На мой взгляд, — взяв чуть развязный тон, стал увили- вать в сторону Морковнин, — человечество вообще еще до изобретения счетно-решающих машин владело способом моделирования ситуаций. Театр! Драматургический текст — банк данных, режиссерский талант, интуиция — экспертная система и, наконец, дисплей — сцена в огнях рампы. Представьте себе, что в огнях этих появляется некий увалень в скафандре, с ошеломленным видом, переступает неуклюже. «Куда это я по- пал?» — жалостные жесты в партер., От другой кулисы выкатывается премиленький зеленый человечек — «зе- че», и, ехидно щурясь, разглядывает скафандроносца. Ну, и так далее. — Давайте попробуем, — предложил Кубарев. — Распределим роли, наметим фабульную канву и промоделируем. Все-таки сегодня выходной. — Савосьянов будет пожарником, — подхватил интонацию Морковнин. — Дадим ему сифон. Когда страсти чересчур накалятся, нажмешь этот рычажок и газированной водой разольешь сцепившихся. — Сняв сифон с полочки, вручил его «другу Сереге». — В школьном драматургическом кружке мы ставили Ка-роя Сакони, — припомнил Фогараши Пап. — А мы — «Лысую певицу»! — Кубарев вскочил с места и наподдал ногой по табуретке — слегка, чтоб не упала. Ему давно уже хотелось всласть подурачиться. ВСТРЕЧА РАЗУМОВ ХЕППЕНИНГ-ЭНВАЙРОНМЕНТ В НЕСКОЛЬКИХ АКТАХ Действующие лица и исполнители: земляне, доблестные космонавты, экипаж к/к «Роальд Сагдеев» — Эдуард Кубарев, Реже Фогараши Пап, Глигор Бун-гулац; инопланетяне, братья по разуму, «зе-че» — Сергей Савосьянов, Сурин Фуми: режиссер, он же играющий тренер — Василий Морковнин. Темная сцена. Внезапно мощный ликующий луч света прорезает тьму и под звуки «Оды к радости» начинает шарить и нашаривает могучий силуэт землянина, стоящего у распахнутого навстречу всем космическим далям иллюминатора. Скрестив руки на груди и задумчиво наморщив волевой подбородок, землянин мужественно всматривается в кипенье звездных миров, открывающихся его пытливому уму. «Ода к радости» начинает звучать громче. Землянин набычивается еще сильнее, звездные миры чуть не выкипают и устраивают дикую свистопляску, плюясь во все стороны огненными сгустками квазаров. Кубарев резко выбросил по направлению к иллюминатору руку с растопыренными пальцами, сжал их в кулак, потом ударил этим кулаком себя в грудь и стал вещать, старательно оберегая пафос от прорывающихся смешков. — О, бесконечность! — он протянул к иллюминатору уже два кулака. — Мы бросили тебе вызов! — Отлично! — всплеснулся с табуретки Морковнин. —Теперь еще ногой ей поддай. Кубарев поддал, повернулся к режиссеру — мол, так? Режиссер показал большой палец. — И мы преодолели тебя! Вот ты у нас где, вот! — и Кубарев, поднеся кулак к носу, стал туда заглядывать, будто поймал муху. — Кгхм! — от стенки отделился Савосьянов и, подойдя к Кубареву со спины, похлопал его по плечу. Кубарев полуобернулся, глаза полезли на лоб, он прикрыл их рукой и втянул голову в плечи: — Ба! Быть не может! Да неужто? Никак, инопланетянин... — голос его натурально сел. — Инопланетянин, — кивнул Савосьянов и сухо добавил: — Брат по разуму. — Ну, здорово, брат! — Кубарев широко распростерся и потянулся обниматься, бросая искоса взгляды на Морковнина. — Пс! — Савосьянов воздел указательный палец и брезгливо отвел им простертые лапы Кубарева. Тот даже растерялся: — А в чем дело, вобще? Что тебе не нравится? — Пафос, пафос, вот ваше оружие, — подал индифферентную реплику Морковнин. — Ну... — Кубарев отступил от Савосьянова на шаг и начал вторую попытку: — Мы промчались сквозь миллиарды километров холодной пустоты. И теперь протягиваем вам, братья, факел... нашего... Наших побед. — Спасибо, — Савосьянов едва кивнул.' — Теперь мы вместе. Два разума слились! В Галактике зажглась еще одна звезда. — Очень образно, — отметил Савосьянов. — Пожалте дальше. — А что все я да я , — возмутился Кубарев. — Пусть он тоже что-нибудь... Скажи ему, Морковнин. — Могу и я, — скучным голосом начал Савосьянов. — Я очень рад, очень рад. Без дураков. Вы, товарищ с Земли, в меня из бластера не пуляете? Стало быть, вы гуманист. Эрго: общий язык найдем. Не устали с дороги? — Не-а. — Желаете ознакомиться с нашим житьем-бытьем? — Желаем. — С чего начнем? — С этой... С общественно-экономической формации. — Кто не работает, тот не ест, — быстро сказал Савосьянов. — Устраивает? — Военный коммунизм, что ли? — сделал невинное лицо космический герой. На авансцене появился Бунгулац. Он, видимо, некоторое время колебался — стоит ли принимать участие в предлагаемом балагане? — но, увы, натура увлекающаяся, стремящаяся все балаганы облагородить, долго не выдержал: — От каждого по потребности, каждому по возможности. Конструкция остроты тяжеловесная, сразу ее громоздкое изящество не проглядывается, поэтому и землянин, и «зе-че» на некоторое время умолкли, — Морковнин, вы сулили хеппенинг, а получается полит-занятие в лицах. А вы (это уже Кубареву) лучше взгляните сами вокруг. Взгляните, взгляните. Кубарев от неожиданности действительно начал озираться, будто мог увидеть что-то новое среди знакомой до мелких подробностей столовской обстановки. Сердито нахмурился и Савосьянов — опять подвох какой-то? — Огромный город, похожий на флотилию парусников, — Глигор раскинул руки и взор его затуманился, а в интонации качнулись завораживающие приливы и отливы. — Здания, как мачты, уходят высоко в небо. Мачты эти, из стекла, бетона и металла, пересекаются реями — горизонтальными жилыми плоскостями. В одном таком здании — целый город. Вниз и вверх летают светящиеся пятнышки скоростных лифтов. По широким эспланадам, простирающимся на высоте полукилометра, гуляют люди. А воздух над головами и под ногами у них заполнен силуэтами стремительно несущихся куда-то летательных аппаратов. Еще более диковинные механизмы движутся внизу. Путешествующие поселки — на колесах или на воздушной подушке — для любителей постоянных странствий. Быстрые, как пули, поезда в магнитных артериях, опутавших планету — это для деловых людей, привыкших добывать время из стиснутого и сплющенного пространства. Автономные робо-технические комплексы вгрызаются в недра, пережевывают тысячи тонн руды и выплевывают на поверхность блестящие куски чистого никеля, ванадия, молибдена. Подводную плоть океанов рассекают курьерские аквапоезда, а роскошные прогулочные лайнеры добираются до глубин, где обитают только вяло шевелящие неестественно длинными ножками рачки и студенистые безглазые полумедузы-полурыбы. — Здорово! — Кубарев засунул руки в карманы, повертел веселой головой. — Прямо Жюль Берн. Между прочим, ребята, я бы не прочь... Представляете, как мы будем кассеты забивать? И заявляемся со всем этим на Землю. Карманы трещат, вся эта красота наружу рвется — тоже вспахивать, пережевывать... Не зря, значит, таскались за мильярд верст, не философского киселя ради в криованночках инеем, как пухом, обрастали. Савосьянов хотел было чем-нибудь едким капнуть на этот восторг-безе, даже губы шевельнулись. Но, взглянув на Бунгу-лаца, не капнул. Да и режиссер тоже уже готов был выступить с холодным ушатом. Технократический рай с чайной ложкой первородного романтического греха. Читали, видели, ахали. Радио-сити, Агросеан-сити, «концепция изменений», «пространственная сеть», «контролируемое жилище». Правда, вся это, как вы сами понимаете, глубоко безнравственно. Ведь у нас не решены внутренние проблемы. От их решения мы, зеленые человечки... То-есть... Ну, неважно. От их решения мы еще очень далеки. С чем бы мы к вам прилетели, со своими горестями и заботами? Гость, приходящий в дом, приносит подарок, а не просит в долг. — Так что давайте, развязывайте мешок, — продолжал на-стырничать Правый. — И скажите приветственное слово вашим младшим братьям, они ждут. И он сделал приглашающий жест, глядя на Бунгулаца. — Ладно, — сказал Кубарев, быстро вскакивая и стараясь ь-ерекрыть Глигора, начавшего что-то невнятно возражать. — Сг"'"1С поприветствуем. Подарок мы вам привезли. Да! Скоро жизнь ваша коренным образом изменится. Горестей в ней не будет. И печалей. По крайней мере, прежних. Это уж точно, твердо могу обещать, жюльверны вы зеленые... Ванадий выплевываете... Морковнин быстро встал и хлопнул в ладоши. — Антракт! — объявил он. — Проведем разведку без боя по трассе развития сюжета. Кто хочет высказаться? Гимнасты втянулись в свое голубое сияние, которое после этого чуть потускнело и замерло без переливов, как на стоп-ка-дре. — Не нравится мне этот спектакль, — высказался Фогара-ши Пап. — Слишком на жизнь похоже. А мы порезвиться собирались. — Как я полагаю, — ровным голосом начал Бунгулац, — цивилизация у этих «зе-че» на более высокой ступени, чем земная, и все же они решили, что именно земляне — их старшие братья по разуму. Так? Тогда младшим, внезапно оказавшимся на роли старших, нужно выработать соответствующую линию поведения. Нельзя допустить, чтоб «зе-че» увидели наши короткие штанишки. Предлагаю играть роль суперсапиен-сов. — Была охота, — сказал Кубарев. — Эк, бедолаги, как они тут кислой жизни нахлебались. Жалеть их теперь? От шока оберегать? Хлеб маслом намажут, а икрой не получается — будем слушать, как они стонут по этому поводу? Успокаивать? Чем мы им поможем, если у самих и масла-то не всем хватает? . — Сначала надо освоиться, осмотреться — может быть, забрезжит какой-то выход... Иначе возможет конфликт. — И долго будем осваиваться? Мы себя сами через час на чистую воду выведем, вот тогда и жди конфликта. Раз соврал — кто потом верить будет? — Надо освоиться, — продолжал Бунгулац. — Узнать побольше об их этике, традициях, ритуалах. И не обязательно врать. Просто будем давать двусмысленные уклончивые ответы в духе дельфийских пифий. Это вполне сойдет за первичные лингвистические трудности. Нужно тянуть время до тех пор, пока не сможем преподнести им правду в неоскорбительной упаковке. — Да почему в неоскорбительной? — взвился Кубарев. — Я, может, очень не прочь оскорбить. Они хотят подарка? Мы им его преподнесем. Объясним, что они — дураки. Цивилизация дураков. — Почему бы тогда не позитронием... — А мы — цивилизация дикарей! Кто ж станет пользоваться ядерно-импульсйонным двигателем, если можно употребить антигравитационный? — только неандертальцы. А цивилизованным субъектам полезно иногда ощущать перед неандертальцами чувство, похожее на стыд. — О, уже возделываешь чужой сад, — подал голос Фогара-ши Пап. — Мы сами разве не рассчитывали на блага высокоразвитой цивилизации? — Да, но мы все же пустились в путь, а не дожидались добрых дяденек со звезд. И если мы чему-то научимся у этих жюльвернов, то знания не достанутся нам за медную монету. Как-то все стараются не вспоминать о риске, которому мы подвергаем себя каждое мгновение... — Если б только самих себя, — неожиданно сказал Морковнин. — Мне однажды, еще до старта, наш корабль показался похожим на большое надгробие. Знаете, вроде обелиска. — То есть? — нахмурился Кубарев. Морковнин подумал — а не отмолчаться ли? Не хватит ли на сегодня психомассажа? Но за него сказал венгр: — Вот именно. В том-то весь идиотизм. Нам надо стыдиться, нам, а не зеленым человечкам. Тратить столько на космические экспедиции, на этот межзвездный полет, когда треть человечества голодает... Стоп, я знаю, что ты хочешь сказать, что на Земле с момента нашего старта прошло пятьдесят лет и многие проблемы решены. Но они, может быть, оказались бы решенными не за пятьдесят, а за двадцать, если б проект межзве- здного не пожирал столько средств еще с середины семидесятых. Да и сейчас — думаешь, всех накормили, обогрели, успокоили? — ой, вряд ли. — А «внутренние» проблемы будут всегда, — не смутился Кубарев. — И каждому поколению, несмотря на его сравнительное благоденствие, они будут казаться непереносимыми, стыдными. Что ж, так и сидеть по своим планетам, как в щелях под плинтусами? И стыдливо усики втягивать — не дай бог кто прилетит и ужаснется тараканьей убогости нашей... — В этом споре, — всунулся Морковнин, — истина не рождается. Может, мы неправильно подбираем аргументы только из набора «вред-польза», кормить или летать? — А-а! — Фогараши Пап махнул рукой. — Как же, как же... Позор бескрылым рационалистам. «Поразительнее всего звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас». Почему-то думают, что звездное небо — это нечто зовущее и увлекательное. Нет. Это, как и нравственный закон — тормоз для нашей фантазии. Напоминание: нельзя пропагандировать Икара, если в окрестностях имеются колокольни и обрывистые кручи... Нельзя спекулировать на красивых позывах. Нравственный закон требует не только на звезды заглядываться и клеймить крепкозадых лавочников — меркантильных душ... Вы представьте себе ребенка, у которого живот вспух грязным шариком, а по лицу ползают крупные, отъевшиеся на трупах мухи. Представили? — лицо Фогараши Папа стало злым. — А теперь скажите: если лавочник дает ему кусок хлеба, кто поразительней — он, мерзко филантропствующий белый сагиб, или какие-то звездные красоты? А мы... мы, между прочим, отбираем этот кусок. Самый конкретный кусочек, с корочкой чуть пригорелой, крошки сыплются... Он его держит в руках и не понимает, не доходит до него: неужели чудо, жизнь? А тут мы... я... вынимаю из пальцев и обещаю... Черт побери, обещаю вернуться через сто лет и рассказать о меркантильных «зе-че» со звезды Барнарда? Слышишь, Глигор? Из межзвездного знания похлебку охотничью не сваришь. А мы, лепя для ксеносапиенсов имидж нашей планеты, как-то не предполагаем включать в него такие картинки: гиперзвуковые истребители проносятся над палеолитическими хижинами, обитатели которых добывают огонь трением. Где-то за антилопами охотятся с дротиками, а где-то грамм диоксина просочился в реку — и вот она, добыча, тоннами плывет кверху брюхами — рыбы, птицы, звери... Я предлагаю: уровень цивилизованности ис- числять по нижней отметке. Если есть среди нас племена, живущие по-прежнему в палеолите, значит, мы — кроманьонцы. Если есть на Земле хоть один предатель и подлец — значит, мы цивилизация кроманьонцев- подонков... Венгр внезапно умолк, шея его побагровела. — Вы правы, правы, — не позволяя разлиться паузе, вступил Глигор. — Разве я могу возразить, разве кто- то может... Было подсчитано: онкологов обеспечили бы всем необходимым для изничтожения рака в течение пяти лет, если б истратили только двадцатую часть ухлопанного на наш полет. Но... поэтому мы должны лететь. Как мы можем вернуться, не оправдав... И потом, не мы выбирали этот путь, мы не ели этот хлеб... — Мы очень любим себя оправдывать, — перебил Фогараши Пап. — Прятаться друг от друга за пунктирами на политических картах. Ужасно, конечно, что каждую минуту на Земле от голода умирает один и три десятых ребенка, но ведь это там, по другую сторону пунктира, там выкрашено в другой цвет! По радио хрипы этого одного и трех десятых не транслируются, так что мы можем спокойно ножичком свой антрекот... — Если б на картах не было этих пунктиров, то лавочников, а соответственно, и трупных мух было бы гораздо больше, — уверенно сказал Кубарев. — Постепенно, значит, — кивнул венгр. — Сегодня одну страну наводним антибиотиками и сухим молоком, завтра другую, очередь до всех дойдет. Это-то нас и успокаивает. А успокоившись, мы аплетита не теряем. — Ну так что? — спросил Кубарев. — Куда ни кинь, везде клин. Из чего выбирать? Не из чего выбирать. Однако вот, выбираем. И сами не рады. Лазоревый стоп-кадр пришел в движение, из ряби изошли Савосьянов с Фуми, еще напитанные электрическими мурашками. Скромно и молча сели по разным углам, с бровей, плеч, локтей отлетали эфирные лоскутки огней св. Эльма. Щелочью навевало от вспененных отпечатков ракшасьих лап, от чашки с остывшим кофе — горелой тряпкой. — Что за ветер? Сквозняк? — морщась, спросил Фогараши Пап. — По ногам дует. Сидевший ближе к дверям голубеющий Савосьянов привстал, прикрыл. Поинтересовался, свету не прибавить ли. Потом снова сел, чуть покашлял. — Какой сквозняк, откуда сквозняк? — с запозданием удивился Кубарев. — Что, пора сцепляться и выходить на аллоди-смент? — Кошками пахнет, — упорно капризничал Фогараши Пап. — И громко... громко слишком говорите. Тише надо... Где моя трубка? Тут же два-три голоса зажужжали ободряющее: «Ну, ну, старик», «Все хорошо, не замыкайся на этом деле», в руках у Фуми засвиристел сифон, плюясь крупными брызгами в кружку, «Нет, лучше кофе ему горяченького». А между тем в углу, где только что рассосались последние голубенькие сгусточки инопланетного миража, начали формироваться новые декорации. Расправил складки и туго натянулся черный бархатный задник. На нем вразнобой стали вспыхивать яркие разнокалиберные лампочки. Потом между ними, затейливо завиваясь, просыпалась фосфоресцирующая пыль. Угадывался большой ковш, слегка расползшийся, но еще вполне ковшеобразный. Кучно посаженные в мишень дробинки Плеяд. Совершенно расфокусировавшееся пятнышко галактики М82. Бунгулац первым обратил внимание на новый поворот сюжета. Кубарев, более сведущий в астрономии, определил: эта картинка звездного неба может быть видна только с Земли. Ну, не совсем «только» — из любой другой точки Солнечной Системы тоже. Но вот Солнечной Системы-то и не было — ни Солнца, ни планет, ни пояса астероидов, ни облака Оорта. Стало совершенно ясно, что «Роальд Сагдеев», увлекшись перелетами от звезды к звезде, нарушил распорядок рейса и вернулся лишь когда и возвращаться-то было некуда. Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Кто-то, несомненно, в этих декорациях присутствовал. Невидимый, неслышимый, неосязаемый, но живой - и потому не было никакого сомнения в его присутствии. Невидимый присутствующий задал вопрос: кто они такие, прибывшие сюда? Несмотря на полную бесплотность вопрошающего, интонация отнюдь не была надмирно безэмоциональной. Сквозило ироничное любопытство. — Мы — люди, — ответил за всех Морковнин. «Ачтотакое — люди?» — поинтересовался отдаленный по- томок. — Люди — это много человек, — пояснил Морковнин. — А человек, это... Ну, вот послушай, дорогой... «Какое чудо природы — человек! Как благородно рассуждает! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! В поступках как близок к ангелу! В воззреньях как близок к богу! Краса Вселенной! Венец всего живущего!». «Что же вас привело сюда? » — Мы вернулись домой. Правда, уже не узнаем своего дома. Может, нам стоит снова улететь? «Зачем же... Что с вами поделаешь. Оставайтесь». — Это хорошо. Мы с удовольствием здесь останемся. Нельзя странствовать вечно. Когда-то нужно остановиться. Встать на прикол. Пусть даже вдоль стенок в музее, экспонатами. «Что с вами поделаешь... Готовьтесь, сейчас мы проведем ваш корабль по самой безопасной траектории и посадим на самом большом космодроме, какой выдумаем. Перегрузок можете не бояться, их не будет. Вообще ничего неприятного не будет. Только все самое хорошее и полезное. То, что вы так долго искали и по чему так соскучились. Счастливой посадки!» И он исчез. Разбросанные табуретки, растасканные по углам секции обеденного стола нужно было быстро и аккуратно поставить на прежние места, навести порядок, заварить свежего крепкого кофе — на шесть персон. Сесть у дымящихся чашечек, положить локти на стол и ненадолго, на минутку закрыть глаза.