Вячеслав Запольских Фаг ПРЕЖДЕ чем впустить Вотинова, я убрал со стола все бумажки и на голой, а потому враждебно-официальной поверхности разместил точно по центру «Заявление. Прошу не назначать меня начальником маркшейдерского комплекса кратера Роден. Я начальником быть не могу, во мне просыпается кайзеровский фельдфебель. Зверствую, потом раскаиваюсь, отпускаю вожжи, спохватываюсь, зверствую опять. Мне бы какую-нибудь работу, чтобы со статусом руководителя, но без подчиненных. К сему Валентин Во/пиков. В просьбе моей прошу не отказать. Прошу напомнить отделу снабжения, что у них уже три недели валяется моя заявка на чай цейлонский 1 кг., батончики соевые 8 кг., «Encyclopaedia Britannica», дискеты №№ 11 — 13». Одинокая бумаженция на девственно чистом столе смотрится, как полная яда бюрократическая змея, изготовившаяся к броску. Я пригласил по интеркому Валентина, ткнул в музыкальную кнопочку (Бетховен, четвертый концерт соль-мажор, Кливлендский симфонический, негромко, фоном) и сплел пальцы на животе. Вотинов тычком распахнул дверь, увидел змею и вызывающе забрякал ботинками по моему элегантному эрзац-паркету, тут же, впрочем, сбившись под безмятежным фортепианным вступлением Гилельса. Храбрится. Это хорошо. Значит, внутренне готов к компромиссу, а то и вообще спасует. Кресло: присаживайся. Тему подхватила группа смычковых. Вотинов заметно дрогнул. Он еще пытался надменно задирать подбородок, но пальцы уже побарабанивали по подо.экотнику. — В просьбе твоей решено не отказать, — тепло улыбнулся пробившийся в крупные администраторы друг молодости. — «Стейнвей», — вздохнул Валентин. — Умели же раньше инструменты делать. Кливлендский? Ленинградский? — Будет тебе статус рабовладельца, — я взял его «Заявление», — но без рабов. Сколько операторов требуется в Родене? Минимум? — Кливлендский, — определил Вотинов. — Двое. Без учета меня. — Дадим тебе одного. — Не хочу, — ощетинился старый капризный кореш. Уговаривать нужно неспешно, для того и существуй» большие начальственные кабинеты, в которых время течет медленно. Сразу дать понять, что других дел у тебя нет и ты можешь сколь потребуется долго выстраивать элементарную логическую цепочку, после каждого нового звена спрашивая «Правильно?». Отрицать невозможно, потому что, действительно, правильно, а я уже несу очередной кованый силлогизм, и так все ближе и ближе к полной капитуляции оппонента. Бывалых старожилов на Меркурии раз, два и обчелся, верно? Если новобранцев бросить в кратер одних, кто за ними присмотрит? Полигон в Море Дождей, это, конечно, хорошо, но здесь не Луна, сноровка нужна другая и шестое чувство особое, меркурианское. Эм ай райт? Конечно, опыт такого специалиста, как Валентин Вотинов, можно использовать по научной линии, экспертом каким-нибудь, но тогда быстро отрастет брюшко, вот как у меня, грешного. Так где же эффективнее всего можно применить таланты Валентину Вотинову? Ответ должен дать сам казнимый: средь раскаленных камней, под бешеным солнцем, в глубоких штольнях, на прямом производстве. Вуасси тю вуа, тю мем компран бьен. А в одиночку там нечего делать. Нужны ребята на подхвате, вторая смена. Хоть чаю тебе — вон, цейлонского — заварят, когда трудо-гольный отходняк ломать начнет. Учти, тебя не в Бетховен посылают... Да-да, мягчайшее туше. Медленная часть — просто несравненной красоты, какой диалог между солистом и оркестром! Четвертый концерт — это настоящий Бетховен. Красота тематизма, интонационная законченность, победное шествие к полифоническим вершинам, к сплетению и взаимо-инициациям абстрактных частностей, рождающих в итоге космическую целостность мысли и стиля. Диаметр у Бетховена — 625 километров, сразу под тонким слоем грунта лежит чистейшее железо, ржа его десять тысяч лет не возьмет, хочешь туда? Пятьдесят гавриков под крыло. Вот и я говорю. А в Родене вольфрама с кулачок, вы там вдвоем вполне управитесь. — И его замучаю, и сам буду расстраиваться, — угрюмо брыкнулся Вотинов. Одна лопатка уже на ковре, не дать вывернуться и отползти к краю, чтобы опять да сызнова не начинать цеплять звено к звену. — Фамилия его, — я поклонился дисплею, — Гербу. А может быть, и не фамилия, а имя. Преномен, как говорили древние латиняне. Или когномен, то бишь кликуха. Или номен ген-тиле... — Поточнее нельзя? — Какая тебе разница, на месте выяснишь, если захочешь. Ты лучше служебные характеристики послушай. Специальностей у него тьма, водоснабжение и канализация, эндокринология, космические двигатели, лингвистика, эволюционизм, куда ни притыкали, везде справлялся «на ять». — А с горным делом этот твой Квинт Виниций Дециматор знаком? — Мамерий Ноний Помпон. В кизеловском угольном бассейне остатки догребал. Особо подчеркивается, что не гнушается черной работой. А также скучной, долгой и бесполезной, на какую ни одного романтика калачом не заманишь. Наоборот, именно грязную и занудную работу он предпочитает, рвется на нее и упоенно исполняет. — Псих? — Полная психическая гармония. Если у тебя, допустим, хандра, то он сразу определит, какого типа эта хандра, потоскует в унисон или спровоцирует у тебя взрыв ухарского жизнелюбия. — Это же идеал, — голос у Вотинова сделался жалобным. — Ангел во плоти. Заест он меня, знаем мы этих добродетельных. Получишь по пневмопочте контейнер с моими обглоданными косточками. Как, говоришь, его? Гербу? Румын, что ли? Каденция. Гилельс промакнул платочком лоб. Мы пожали друг другу руки. Про соевые батончики Валентин не вспомнил. Из дневника В. Вотинова. «II.07 земн. Сижу в Родене, Прислали помощника. Первое впечатление оч. хорошее. Для начала засадил за геологическую документацию. Набросился, как изголодавшийся. Оно и понятно, дело веселое: нумерация пород и образцов, даты проходки до конца каждой породы, стратиграфический горизонт, истинный угол падения/азимут, глубина закрепленной части выработки, приток общий м'/час, сведения о газоносности и тэ дэ и тэ дэ и тэ дэ. За полчаса всю вчерашнюю информацию растасовал, взял пылесос и отправился наводить чистоту в шлюзовую камеру. Потом по радио ругался со снабженцами, что им наговорил, не знаю, но вечером мы под свеженький чаек кушали батончики. Он тоже оч. любит батончики. Перед отходом ко сну стирал вручную и гладил свои носовые платки, сказал, что у него ритуал такой вечерний, вроде медитации. Спросил, не надо ли и мои постирать. Страшная мысль: вдруг на Земле роботехника внезапно сделала гигантский скачок? 12.07 земн. Второе впечатление оч. хорошее. Ходили играть в гиперболоид инженера Гарина. Показал ему наш комбайн «Твин-Борер», он сразу предложил лазерные фрезы заменить на что-нибудь более экономичное, например, на монокристаллические резцы, движущиеся по гипоциклоидам. А я ему сказал, что на каждую гусеницу надо поставить реверсивный гидравлический двигатель, чтобы комбайн мог разворачиваться на месте. Бурили в кровле шпуры, устанавливали знаки ни-велирных реперов, снабженные гравидатчиками, прокладыва- ли теодолитные ходы I разряда. Глазомер у Гербу оч. хороший. Когда вернулись, я замешкался, он рванул в душевую и закрылся изнутри. Колотил в двери, ругался, бесполезно. Наконец, двери открываются, он уже одет. Я разинул было клюв, а он с готовностью: «Что, спинку потереть? Погоди, сейчас разденусь». Пришлось махнуть рукой. Может, он дама? 13.07. Вносили поправки в модель пространственного положения, формы и условий залегания наших уважаемых вольфрамовых руд. Гербу на обед сготовил бялеш — высокий пирог с мясом и картошкой, татарское нацблюдо. Так он румын или кто? После бялеша ходили на обогатительную фабрику, погрузили контейнеры с брусками на катапульту, тщательно прицелились — Гербу сделал вид, что плюет на указательный палец, будто хочет внести поправку на силу ветра -- и зафинтилили два центнера на орбиту. 18.07. Работаем, работаем. 27.07. Как начальник, я бездарен, а потому руководить могу только людьми, талантливо подчиняющимися. Гербу — гениальный подчиненный. Когда он не нужен, его нет, когда понадобился — появляется. Не нуждается ни в ЦУ, ни в контроле. С идеями и рацпредложениями пристает редко, но метко. В жилом модуле порядок и чистота, наладил четырехразовое питание, ни одно блюдо еще ни разу не повторилось... Эх, был бы он, действительно, дама!.. Слушаем Шумана, мне нравится «Манфред», а ему камерно-инструментальные произведения. На будущей неделе перейдем к Мендельсону. 04.08. Вечером за чаем Гербу рассказывал, как работал в Кизеле на расконсервированных угольных шахтах. Глубина 2 км., пыльно. Уголек коксующийся, высокая зольность и сер- нистость. Рассказывает, а на лице цветки приятных воспоминаний распускаются. Спросил, где он еще работал. Оказалось, одна дыра дыроватей другой. Как же выдерживал? А что, говорит, разве это плохо — делать то, чего другим не хочется, кому-то ведь все равно надо. У нас тут, между прочим, тоже рутина. Но ты, шеф, отсюда не линяешь, потому что волочь на себе это хозяйство ты, в числе немногих, умеешь, а вот хочешь ли волочь — вопрос уже неделикатный. Правильно, отвечаю ему, размышляешь. Но по размышлениям твоим как раз и выходит, что тебе здесь не место. С твоей башкой другие проблемы волочь надо. А башка у тебя — полторы моих, слева кудри токаря, справа кузнеца. Усмехается. Вот от большой головы, говорит, мне такая жизнь и понравилась. Впрочем, я не расслышал, от «большой» или от «больной». — Сработались? — Его бы на твое место, — схамил Вотинов. — Значит, сработались, — я удовлетворенно кивнул. — Кстати, что выяснилось насчет преномена и когномена? — А ничего не выяснилось. Так его и зову: Гербу. Раскатисто: Гер-р-рбу! Всегда откликается, если не жует что-нибудь. И насчет национальности ничего определенного сказать не могу. В половой принадлежности тоже не уверен. Ты надо мной какой-то эксперимент ставишь, Переслегин? Кого ты ко мне подослал? "Я помолчал. Вотинов успокоился. — Если он тебе не нравится, я его отзову. Пришлю новенького. — Он мне больше самого себя нравится, — задумчиво произнес Валентин. — Был бы у меня брат-близнец, я бы его поменял на Гербу. Как-то все это странно... В душевой всегда запирается. Не то, чтоб я его боюсь... И не подавляет он меня вроде. Но через полгода он уедет и я, честное слово, вздохну с облегчением. — Все-таки не сработались? — Тосковать начну, — с досадой на мою непонятливость воскликнул Валентин. — Уже сейчас начинаю тосковать, загодя. Понимаешь? — Вполне. Какой-то он не такой, и в то же время очень такой. Вотинов шумно вздохнул, пробормотал: «Вот потому-то один ты из нас в начальники и выбился». Через полгода самое скучное место на Меркурии — кратер Роден — окончательно обезлюдело, потому что не только добыча, обогащение и переброска вольфрама на орбиту, но и маркшейдерские съемки были полностью автоматизированы. Отработавший свое коллектив пришел ко мне в гости: Вотинов чтобы «подышать домашним», как он выразился, а Гербу — попрощаться. Шипело от нестерпимого жара тесто, проливающееся на сковородку и превращающееся в блинчики, Дороги научилась их печь у моей мамы, а ее в свою очередь сделала поклонницей пиццы. Но сколько ни старалась, не могла сделать меня поклонником джаза. Свое имя моя жена получила в честь джазовой пианистки Доротеи Донеган, сама славно наигрывала рэгтаймы Джоплина. Но я из джаза признавал только Герш-вина, а Дороти была убеждена, чтот Гершвин — не джаз. — Миссис Переслегина, обратите внимание на это ваше произведение, — Вотинов поднял и расправил горячий блин. — Вы не находите, что это гладкое место напоминает Котловину Калорис? А вот тут кратер Ренуар. Это Толстой. Это Бах. Если шлепнется на Меркурий какое-нибудь крупное небесное тело, следу от его падения мы присвоим имя вашего мужа. — Ешьте, остынет, — невозмутимо посоветовала Дороги. Был подан крюшон в чем-то, напоминающем граненый аквариум для золотых рыбок. В нем плавали порозовевшие яблочные дольки и вишенки без косточек — а может, черешенки, после сублимации они мало чем отличаются друг ог друга по вкусу. Позвали из кухни Гербу, который, чтоб тесто не пропало, допекал последние блины. Он появился в фартуке с оборочками и с сюрпризом, о котором знала, но молчала Дороги. Это был сочиненный им торт с пышным названием «Митридат Бо-спорский» и с подзаголовком «интегрально-композитный», потому что технологию приготовления подсказал состав сплава для обшивки космических кораблей на основе комбинации во- ломов циркония с кремнеземом и муллитами, как объяснил Герву. Моя жена со спокойной светскостью тут же сообщила, -что в медицине существует термин «митридатизм», то есть постепенное, малыми дозами, привыкание к растительным ядам, которое практиковал этот самый боспорский царь, дабы обезопасить себя от восточного коварства талантливых подчиненных. Зятем последовала пауза минут на пять, во время которой все набросились на торт и уничтожили его до последней крошки кремнезема... То есть, конечно, до крошки песочного коржа, густо проросшего волокнами смородинового желе. Выждав, когда Гербу отвернется, Валентин глянул на меня со значением и, откашлявшись, начал неискренним голосом беседу, долженствующую выглядеть домашним застольным трепом. — А вот как ты думаешь. Гербу, которая изгипотез, объясняющих формирование Солнечной системы, ближе к истине? — Мне по душе старик Лаплас, — кулинар-маркшейдер, как мне показалось, чуть насторожился. — Конечно, с известными поправками. — Ас какими такими поправками? — продолжал настыр-ничать Вотинов. — Малозначащими, — ровным голосом ответил Гербу. — Роль количества массы в космогонических процессах. Фактор девиаций гравитационной постоянной. Фактор икс, наконец. — Какой такой икс? — Божественное провидение, — губы его чуть дрогнули в улыбке. Вотинов, уже готовый продолжать допрос, «опнулся» и застыл с прямой спиной. 'Дороги, поддерживая застольную беседу, осведомилась: — Вы это серьезно? — Если серьезно, то лучше употреблять термин «фактор икс». — Ну, а Единая Теория Поля, — Вотинов сумел дать себе команду «отомри» и продолжил натиск. — Химера это или достижимая цель? Только, пожалуйста, без божественных факторов. — Англичанка опять каверзы строит, — сказал Геррбу, и Дороги, ничего не поняв, слегка встрепенула крюшон в своем стакане. — Тепло теперь в Париже. Девушка, мы с вами раньше не встречались? Доедет эта бричка до Киева или не доедет? Гербу отбыл, конечную цель своего маршрута обрисовав весьма туманно. Если понадоблюсь, ищите, мол, на астероидах. Принимая во внимание их число, адресата чеховского Ваньки Жукова можно считать вполне точно локализованным в пространстве. Вотинов радовался, что теперь будет начальником самому себе, станет посиживать в благоустроенном кабинете перед стеной дисплеев и дирижировать на расстоянии всеми маркшейдерскими комплексами. Я ему настроение немного подкислил, сообщив, что в кратере Гомер идет разведка месторождения, и придется Валентину Вотинову отправляться на тахеометрическую съемку в главе пятерых студентов-практикантов. Вотинов просвистел несколько начальных тактов Четвертого концерта, ро сохранил хладнокровие и мы, не останавливаясь, продолжили оздоровительную прогулку по искусственному крытому терренкуру, кольцом опоясавшему коммун-хозовский городок. — Зря ты не дал его к стенке припереть, — мы одолели пологий подъем, Валентин глянул на запястье. — Пульс — шестьдесят пять! — гордо сообщил он. — Я его хотел вопросом о бессмертии добить. Посмотрел бы, как он корчится. — К какой стенке? — с запозданием переспросил я. — Ты же помнишь, как он себе солнечное сплетение и челюсть шуточками прикрывал... Впрочем, и так все ясно. Не " наш кадр. — Ну и что? — я продолжал флегматизировать, погруженный в свои административные проблемы. — Тебе действительно все равно, с чем тебя столкнула судьба? — Вотинов развернулся и потрусил передо мной спиной вперед. — Такой вот ты тупой и нелюбопытный, как пива напившийся? Брось. Давай, рассказывай, что по этому поводу мыслишь. В счастливом и полном вопросов детстве (вместо соединительного «и» можно поставить коррелирующее «потому что») я пристал однажды к отцу: верит ли он в летающие тарелки. Отец сказал, что вера тут нв при чем, а он совершенно точно знает — что-то есть. Неясно только, НЛО, потомки из будущего, визитеры из параллельных пространств или сгустки субстанции, содержащей «фактор икс». К естественным наукам родитель отношения не имел, а вывод свой сделал на основе собственного юношеского опыта. В начале восьмидесятых годов прошлого века у нас в стране по всем периодическим изданиям прокатилась волна высмеивания уфомании пополам с научно-разоблачительными статьями, претендующими на академическую серьезность. Одновременно существовавшая тогда цензура наложила запрет на всякие рассуждения в печати и эфире на тему .тарелок, кроме как в юмористическом плане. Для моего отца этого оказалось достаточно. «Я знаю, что это есть, — говорил он. — Но это совершенно не влияет ни на мою жизнь, ни на моих близких. А если влияет, то я этого избежать не могу. Мне от этого ни жарко, ни холодно. Значит, этого вроде как бы и нет. Так что ломать табуретки преждевременно». Ознакомившись с моими детскими воспоминаниями, Валентин расстроился. — Это же махровая местечковая автаркия, — он запрыгал по искусственным кочкам, и я вслед за ним. — Ожидание пришествия жареного петуха. — А мы не в столице Галактики живем. Здоровое чувство провинциальности никогда не мешает. Конечно, раз в год и грабли стреляют, и жареные петухи клюются. Но мы же не дети. Успеем принять меры, если забрезжит серьезная опасность... —Вольно! Сразу же и про опасность... — Ну, или серьезная радость. Осчастливливание. — Логика крайностей, а они на крайности никогда не шли и не пойдут. Будут вроде бы и существовать рядом с нами, и вроде бы и нет. Ни жарко, ни холодно. Прохладно. Гербу — он прохладный. — Ты по нему тосковать собирался. — Уже начал было, но потом спохватился. Это же не Голубчиков Коля, наш первый комиссованный. Это сапиенс, низведший себя до уровня примитивной функции фага. — Чего? — не расслышал я. — Твоя жена чем занимается? — Выведением фагов для анаэробных бактерий. — Поспрашивай ее поподробнее насчет этих фагов. И насчет фагоцитов тоже. Поспрашивал. В дремучести своей я полагал, что фаг и фагоцит — это одно и то же. Оказалось, фаг — это неясное явление. То ли ультрамикроскопический вирус, то ли неживое фер-ментоподобное вещество, обладающее все же генетическим «зарядом». Так или иначе он откуда-то берется и начинает растворять бактерии. Дизентерийную палочку, например. В СССР на границе с Афганистаном за 48 часов ликвидировали эпидемию холеры, фагировав колодцы с питьевой водой. В 1935 году в Египте бактериофагами боролись даже с чумой. Фагоциты — это клетки, набрасывающиеся на инородные тела, на болезнетворные бактерии. У некоторых животных фагоциты обособляют и выводят продукты конечного обмена организма (мусорщики?), у других способствуют метаморфическим превращениям из личинки в куколку, из головастика в лягушку (пластическая хирургия?). У вас нарыв? Лейкоциты, белые кровяные шарики, дружной гурьбой устремляются к больному месту, становятся фагоцитами и истребляют заразу. Явление иммунитета основано на фагоцитозе. Очень интересные сведения. Может быть, Гербу стал фагом давным-давно, когда наши предки ходили в шкурах. Придет время, и он покинет Солнечную систему, отправится к другой звезде, потому что у нас ему нечего будет делать, не останется ни мусора, ни физического или психического уродства, ни черной работы. От «большой» или «больной» головы он сделался тем, чем сделался? Осознанное это решение, к которому придет и мой отдаленнейший потомок, или расплата по приговору за проступок? Если второе, то в обозримом будущем срок епитимьи должен кончиться, и Гербу возвратится к собственной сути, которую ни мне, ни Вотинову даже в первом приближении постичь не удастся.-Рербу можно исследовать, даже прогнозировать его поведение, пока он остается фагом. Или фагоцитом. В данном конкретном случае это одно и то же. Дороги сказала мне, что Гербу, прощаясь, поцеловал ей руку и сказал, глядя в глаза: «Все у вас будет хорошо». Она обрадовалась и вообразила, что у нас теперь все-таки будет ребе нок, зачать которого на чужой планете без «фактора икс» практически невозможно. Но чудес не бывает, по крайней мере, ультрамикроскопические вирусы на них не способны. Мы поедем в отпуск на Землю и все у нас, действительно, будет хорошо.